стояла в деревянном ящике под лёгкой цепью и время от времени недовольно пищала.

Остен осмотрел всё.

Не трогал без спроса. Не делал вид, что магические вещи — обычный мусор. Он задавал короткие вопросы: кто внёс, где нашли, кто видел, почему эта группа отдельно, почему те вещи признаны станционными. Тимон отвечал с непривычной серьёзностью. Агата, пришедшая следом, несколько раз вставляла свои комментарии, когда речь заходила о её скатертях и кружках.

Когда дошли до чёрного хода, ведущего к старому грузовому двору, Пахом заметно сник.

Дверь была низкой, обитой железом. На полу у порога снег успел подтаять и снова схватиться тонкой коркой. Тимон показал отметины от полозьев и старые царапины на косяке.

— Здесь вывозили, — сказал он. — Не каждую ночь, но часто.

— Почему не сообщили? — спросил Остен.

Тимон выдержал вопрос, хотя ему явно было неприятно.

— Сообщали бы кому? Крамму? Он дважды присылал ответ: «Недостаточно сведений». Наяре? Она приехала, закрылась в комнате смотрителя, велела никого не пускать к багажной линии и уехала. После этого случился центральный рейс.

— Мне.

— Вы после отчёта больше не приезжали.

— Потому что станция перестала принимать мой путь.

Марта подняла голову.

— Это правда?

— Да.

Впервые за утро в зале между людьми и ревизором возникло нечто общее: удивление. Даже Агата перестала хмуриться.

— Вы хотели приехать? — спросила я.

Остен стоял у чёрного хода, положив ладонь на железную обивку двери.

— Три раза. Расписание возвращало состав к старому семафору. В отчётах это записали как сбой северного хода.

— Крамм знал?

— Крамм знал всё, что попадало в отчёты.

Он сказал это ровно, но теперь я услышала под словами то, что раньше только подозревала: Остен Грай не любил Крамма. Или, по крайней мере, не доверял ему так же легко, как столичный надзор хотел бы.

«Не верить Крамму».

Записка Наяры снова напомнила о себе.

— Значит, станция вас не пускала, — сказала я. — А ночью сама отправила уведомление.

— Или кто-то использовал станцию, чтобы меня вызвать.

— С какой целью?

— Узнаем.

Разговор оборвался так, словно он захлопнул дверь.

Мы проверили грузовой двор. Там под снегом действительно нашлись следы старых вывозов: вмятины от полозьев, куски верёвок, обломки дешёвых пломб, несколько продажных меток, похожих на ту, что была на табличке. Остен велел своим стражникам опечатать ворота до дальнейшей проверки. Я внесла это в журнал. Пахом стоял рядом и мрачнел с каждой строкой.

К полудню станция выглядела иначе.

Не лучше — до лучше было далеко. Крыша всё ещё текла, печь в главном зале спорила с Агатой, стол находок занимал половину помещения, люди шептались о ревизоре, коробке Эрика и Пахоме. Но хаос начал приобретать форму. У нас были записи, свидетели, группы вещей, закрытый грузовой двор, первые деньги в кассе и семь дней вместо мгновенного закрытия.

Семь дней.

У меня в голове это слово стучало сильнее часов над комнатой смотрителя.

Остен попросил отдельный стол для работы. Агата выделила ему стол у окна, но поставила кружку так громко, что даже я поняла: стол он получил не по любви, а по необходимости.

— Горячее, — сказала она. — Бесплатно не потому, что вы князь, а потому что если замёрзнете, все решат, что виновата я.

— Благодарю, — ответил он.

Агата ушла с видом женщины, которая сделала одолжение государству и теперь ждёт, когда оно это оценит.

Я села напротив Остена со своими бумагами.

— Семь дней — мало.

— Для полной починки станции — да. Для доказательства необходимости — достаточно.

— Вы правда так думаете?

— Я не даю сроков, в которые не верю.

— Крамм дал месяц.

— Крамм дал вам верёвку такой длины, чтобы вы успели запутаться.

Я застыла.

Он не поднял головы от бумаг.

— Вы сами сказали: он отправил вас сюда охотно.

— И вы с ним не согласны?

— Я не делаю выводы из чужой охоты.

У меня появилось странное желание улыбнуться. Не потому, что стало легче. Просто в нём обнаружился не союзник, нет, но трещина в общей стене. Остен Грай не приехал спасать меня. Он приехал проверять. Закрывать, если нужно. Но он не был карманным ножом Крамма.

Это уже что-то.

— Почему вы уверены, что я опасна? — спросила я.

Он наконец поднял глаза.

— Потому что после каждого вашего появления на Последней станции что-то исчезает.

Справедливо. Ужасно, но справедливо.

— Три недели назад Наяра приезжала сюда, забрала документы из комнаты смотрителя, закрыла багажную линию и уехала, — сказала я. — Потом случилось крушение на центральном узле. Третий вагон исчез. Теперь я вернулась, и в первую ночь пришёл багажный вагон с украденными вещами и печатью вашего брата. Вы видите цепь. Я тоже. Разница в том, что я не помню звенья между ними.

— Удобно.

— Невыносимо.

Слово сорвалось само. Не громко, не красиво, зато из самого горла.

Остен задержал на мне внимание.

— Что именно?

Я могла бы снова спрятаться за иронией. Сказать, что неудобно проснуться обвиняемой, когда у тебя нет даже приличного путеводителя по чужой жизни. Но перед этим человеком шутки превращались в дым. Он не мешал ими дышать, он их просто не считал доказательствами.

— Невыносимо знать, что все вокруг считают тебя виновной, а ты даже не понимаешь, какой была женщина, чьё имя носишь, — сказала я. — Невыносимо ловить каждое чужое слово, чтобы не выдать провал в памяти. Невыносимо видеть вещи детей из третьего вагона и не иметь права пообещать, что я их найду, потому что станция слышит обещания. И невыносимо, что единственное, что я могу делать сейчас, — это списки, ключи, касса и журнал. Но именно это я и буду делать.

Он молчал.

За окном падал снег. В зале Агата ругалась с Федей из-за мокрых дров. Тимон убеждал шляпную коробку, что побег через буфет — плохой выбор. Марта у главной доски сверяла строки расписания, которые на сегодня, к счастью, выглядели пустыми.

Остен положил на стол письмо Эрика.

— Мой брат тоже начал со списков, — сказал он.

Я не ожидала этого.

— Что он искал?

— Расхождения. Грузы, которые уходили с одной станции и не приходили на другую. Пассажиров, чьи билеты отмечались, но сами люди потом исчезали из журналов. Платформы, которые открывались без вызова.

— Людей всё-таки перевозили?

— Возможно.

Он произнёс это с такой сдержанностью, что я поняла: за этим «возможно» стоит всё, чего он боится.

— Эрик был ревизором?

— Нет. Упрямым младшим братом, которому не нравилось, что я вижу в путях угрозу, а он — шанс для северных деревень.

Впервые в его голосе появилась живая нота. Слабая, скрытая, но живая.

— Он хотел восстановить станцию?