не сопротивлялся, но я решила, что вещи с номерами третьего вагона лучше проверять при свидетелях.

— Разумно.

От него это прозвучало сухо, но в зале кто-то едва слышно выдохнул. Кажется, не только я ждала, что ревизор разнесёт всё к северным ветрам.

Остен положил жетон рядом с биркой и пластиной пути.

— Семь дней, — сказал он.

— Что?

— У вас будет семь дней.

— По распоряжению Крамма — месяц.

— По моему отчёту станцию можно закрыть сегодня. Я имею на это право после ночного рейса и найденных нарушений.

— Но не закрываете.

— Пока нет.

Он подошёл к главной доске расписания. Та молчала. Умно с её стороны.

— Семь дней, — повторил Остен. — За это время вы докажете, что станция нужна северной границе, что сообщения можно принимать без угрозы для людей, что касса и багажная линия под контролем, а найденные вещи не используются для отвода внимания от вчерашнего крушения. Если не докажете, я подпишу закрытие пути и передам вас столичному надзору.

В зале поднялся шум.

— Семь дней? — возмутилась Агата. — Мы крышу за семь дней не уговорим не течь!

— Крыша не входит в мой первый отчёт, — сказал Остен. — Безопасность входит.

— Без крыши у нас безопасность будет мокрой, ваша светлость.

Тимон прикрыл рот рукой, но Остен не улыбнулся. Зато впервые задержал внимание на Агате не как на части обстановки, а как на человеке.

— Агата Вьюн.

— Она самая.

— Ваши скатерти найдены среди возвращённых вещей?

— Мои скатерти, три кружки, ящик петель из мастерской и половина станционного достоинства.

— Записи есть?

— У хозяйки.

Он вернулся к столу.

— Покажите всё.

Я показывала.

Журнал находок. Список вещей. Скатерти Агаты. Метки продаж на станционной табличке. Запись о Пахоме, сдавшем ключи. Перечень долгов. Первые жалобы. Кассовую книгу, которая приняла мои записи. Багажные номера. Журнал Марты с отметкой ночного рейса. Лист Пахома, где он, скрипя зубами, перечислил последние проходы через грузовой двор. Там были пробелы, неловкие формулировки, попытки свалить всё на «неизвестных людей», но уже сам лист был трещиной в старом молчании.

Остен слушал без перебиваний.

Это оказалось тяжелее, чем спор. С Краммом каждое слово приходилось отбивать. С Остеном я говорила и видела, как он раскладывает сказанное по внутренним полкам: это факт, это предположение, это эмоция, это можно проверить, это подозрительно, это стоит оставить на потом. Он не давал мне ни облегчения, ни сочувствия. Только внимание. И под этим вниманием хотелось не оправдываться, а быть точной.

Когда я дошла до записи о комнате смотрителя и бирке 3-17, Злата Корень подошла ближе.

— Номер на бирке писал Борей, — сказала она. — Я узнаю его семёрку.

Остен повернулся к ней.

— Госпожа Корень.

— Ваша светлость.

В её голосе было больше усталости, чем почтения.

— Вы утверждаете, что бирка вышла из комнаты смотрителя?

— Да.

— При ком?

— При Наяре Локс, Марте, Тимоне, Пахоме, Агате и мне.

— Дверь открывали?

— Нет. Комната не пустила.

Он перевёл внимание на меня.

— Вы пытались открыть комнату?

— Да. Ключ повернулся до половины. После того, как я назвала себя назначенной хозяйкой, часы над дверью начали идти. Потом из-под двери вышла бирка.

— Часы шли?

Марта подтвердила:

— Несколько минут.

— Сколько?

— Три. Потом остановились снова.

Остен закрыл глаза на мгновение. Так коротко, что, если бы я не стояла рядом, могла не заметить. Когда он снова взглянул на нас, лицо уже вернуло прежнюю холодную собранность.

— Комнату смотрителя осмотрю после кассы и багажной.

— Сначала касса? — уточнила я.

— Деньги показывают правду быстрее людей.

Агата с этим спорить не стала.

К утру, несмотря на ночной хаос, у нас появились первые деньги.

Не большие. Смешные для станции, если честно. Агата продала горячие кружки местным, которые пришли смотреть на ревизора и стол находок. Селма, дрожащими пальцами открыв кассу при мне и Марте, приняла плату за хранение двух спорных сундуков. Федя и Рик получили от меня мелкие монеты за ночную работу, тут же потратили часть на еду у Агаты, и я с некоторым восхищением увидела, как деньги начинают ходить по станции кругом, а не исчезать в чьём-то кармане.

Кассовая книга принимала записи.

Селма поначалу боялась даже прикасаться к ней. Потом, когда первая строка с суммой осталась на странице и под ней появилось короткое «учтено», у неё задрожали губы.

— Она меня раньше не слушала, — сказала она.

— Возможно, раньше никто не просил её вместе с вами, — ответила я.

Остен стоял рядом. Я чувствовала его присутствие у плеча, хотя он не вмешивался. Это было странно: мне хотелось, чтобы он перестал следить за каждым движением, но когда он отступал, становилось ещё тревожнее. Так, наверное, чувствует себя человек, который впервые учится ходить по тонкому льду под надзором того, кто уже слышал треск.

— Сколько всего? — спросил он.

Селма посчитала.

— Четырнадцать серебряных, восемь медных.

— Записать.

— Уже, ваша светлость.

— Пересчитать при хозяйке.

Селма пересчитала. Я записала вторую строку в дневной отчёт. Марта внесла отметку в путевой журнал. Тимон, проходя мимо кассы с очередным сундуком, пробормотал:

— Ещё немного, и станция станет приличной. Опасное дело.

— Не сглазьте, — сказала Агата из буфета.

— На Последней станции сглазить можно только порядок. Беспорядок сам кого хочешь сглазит.

Остен услышал. Его губы не улыбнулись, но в серых глазах мелькнула тень усталого понимания. Очень быстро. Словно человек вспомнил, что когда-то тоже позволял себе реагировать на такие фразы не только приказами.

Потом он спросил:

— Где хранится выручка?

Селма показала маленький внутренний ящик под кассовым столом. Замок был старый, но рабочий. Ключ от него находился у неё на цепочке.

— Второй ключ? — спросил Остен.

— У смотрителя был, — сказала Селма. — После исчезновения Борея не нашли.

— У Наяры? — Он обратился ко мне.

Я достала свою связку.

— Проверим.

Мы проверили все ключи. Ни один не подошёл.

— Записать: второй ключ отсутствует, — сказал Остен.

Я записала.

Он велел закрыть выручку в ящике, потом закрыть кассовую дверь. Селма сделала это при нас. Ключ остался у неё. Марта поставила подпись в журнале. Я добавила свою. Остен приложил к записи маленький дорожный знак — не печать, а отметку ревизора: серебристая линия на бумаге, которая сразу впиталась в волокна.

— До моего возвращения из багажной кассу не открывать, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Проверим, сохраняется ли сумма без доступа.

Логично.

Слишком логично.

И всё равно мне не понравилось.

Мы пошли в багажную.

Она встретила нас запахом кожи, пыли и ночной суеты. После вагона без пассажиров там стало теснее. Тимон организовал вещи рядами, но некоторые всё равно пытались передвинуться поближе к двери. Шляпная коробка номер один