лишь в результате свободного и осознанного выбора: Плутарх использует здесь технический термин стоиков – προαίρεσις; и такой выбор должен быть обоснован рассуждением и разумом (κρίσις καὶ λόγος)[165]: только при этом условии возможно стойко противостоять возникающим трудностям. Занятие политической деятельностью – это действительно «жизнь», предполагающая личное и долгосрочное обязательство. Но основание, связь между собой и политической деятельностью, тем, что составляет индивида как политического деятеля, – это не статус или не только статус, но личный акт индивида внутри общего контекста, определяемого его происхождением и положением.

Но можно говорить о релятивизиции и в другом смысле. Если ты не сам государь, то исполняешь власть, находясь внутри разветвленной сети, где занимаешь некоторую промежуточную позицию. В определенном смысле ты всегда – и управляющий, и управляемый. И Аристотель в «Политике»[166] тоже упоминает эту игру – но в форме чередования или ротации: ты то управляющий, то управляемый. Причем в том факте, что человек одновременно может быть тем и другим – в игре отдаваемых и получаемых приказов, контрольных проверок, обжалований принятых решений, – Аристид усматривает важнейший принцип хорошего правления[167]. Сенека в предисловии к четвертой книге «Вопросов естествознания» отмечает эту «промежуточную» ситуацию римского чиновника высокого ранга: он напоминает Луцилию, что власть, которую тому предстоит исполнять на Сицилии, – не верховная и суверенная, не imperium, но делегированная, procuratio, границы которой ему преступать не следует: так, согласно Сенеке, он сможет наслаждаться (delectare) исполнением вверенных ему обязанностей и извлекать пользу в виде досуга, который в таком случае у него может высвобождаться[168]. Плутарх представляет эту ситуацию как бы с обратной стороны: молодому аристократу, к которому обращены его советы, недостаточно принадлежать к первым среди своих – нужно еще соотноситься с «руководителями» (ἡγεμώνες), то есть римлянами. Плутарх подвергает критике тех, кто с целью укрепления своей власти в собственном городе выслуживается перед представителями имперской администрации. Он советует Менемаху выполнять необходимые обязательства перед ними, завязывать с ними полезные знакомства, но никогда не унижать своей родины и не тщиться по любому поводу испрашивать их одобрения[169]. Всякий исполняющий власть должен быть встроен в сеть сложных отношений, сам находясь в точке перехода[170]: его статус мог поместить его на этой позиции, однако не этот статус устанавливает правила и границы, которые следует соблюдать.

2. Политическая деятельность и моральный деятель. Один из наиболее стойких мотивов греческой политической мысли гласил, что ни один город не может быть счастливым и хорошо управляемым, если те, кто его возглавляет, не добродетельны; и, наоборот, что хорошая конституция и мудрые законы – решающие факторы для справедливого поведения и магистратов, и граждан. Добродетель управляющего во всей политической мысли имперской эпохи по-прежнему рассматривалась как необходимость, однако уже по несколько иным причинам. Эта добродетель необходима не в качестве выражения или следствия всеобщей гармонии, но поскольку в сложном искусстве управления, посреди стольких подвохов, управляющему нужно руководствоваться своим личным рассуждением: лишь сумев осознать, как следует управляться с самим собой, он сможет должным образом управлять другими. По словам Диона из Прусы, человеку, который соблюдает закон и справедливость, который сражается храбрее рядовых воинов, трудится прилежнее тех, кто к труду принуждаем, который отвергает любые излишества (понятно, что речь о добродетелях, которыми может обладать всякий, однако тому, кто хочет начальствовать, их нужно доводить до высшей степени), – такому человеку, который добр не только для себя самого, но и для других, присущ δαίμων[171]. Рациональность управления другими не отличается от рациональности управления собой. Именно это поясняет Плутарх в трактате «К непросвещенному властителю»: не сможет управлять тот, кто сам неуправляем. Но кто же тогда должен направлять правителя? Конечно, закон – но понимать под этим надлежит не писаный закон, а скорее разум, λόγος, который живет в душе правителя и никогда не должен его оставлять[172].

В политическом пространстве, где политическая структура города и сопряженные с ней законы определенно утратили часть своей значимости, хотя, впрочем, и не исчезли совсем, и где решающие факторы всё больше и больше связывались с конкретными людьми, их решениями, способом, каким они осуществляли свои властные полномочия, мудростью, какую они проявляли в игре сдержек и противовесов, – в этом пространстве искусство управления самим собой, по-видимому, становится определяющим политическим фактором. Известно, какую важность приобретает вопрос добродетели императоров, их частной жизни и умения обуздывать свои страсти, в чем видится гарантия того, что они сами способны ограничивать применение своей политической власти. Но тот же принцип значим для любого, кто управляет: он должен заниматься самим собой, направлять свою душу, устанавливать собственный ἦθος.

У Марка Аврелия мы находим наиболее отчетливую формулировку опыта политической власти, которая, с одной стороны, принимает форму занятия, отделенного от статуса, а с другой – требует практики усердного культивирования личных добродетелей. В более лаконичном из двух портретов императора Антонина, которые набрасывает Марк Аврелий, он вспоминает, что усвоил от того три урока: не отождествлять себя с исполняемой тобой политической ролью («гляди, не оцезарись, не пропитайся порфирой»); практиковать добродетели в их наиболее распространенных формах («береги себя простым, достойным, неиспорченным, строгим, прямым, другом справедливости, благочестивым, доброжелательным, приветливым, крепким на всякое подобающее дело»); наконец, не забывать заветов философии, таких как чтить богов, людей беречь и сознавать, насколько жизнь коротка[173]. А когда в самом начале «Размышлений» Марк Аврелий рисует другой, более подробный портрет Антонина, представляющий собой образец для его собственной жизни, он показывает, как эти же принципы определяли манеру властвования его предшественника. Избегая бесполезного блеска, соблазнов тщеславия, вспышек гнева и жестокости, отказываясь от какой бы то ни было мстительности и подозрительности, сторонясь льстецов и допуская к себе лишь мудрых и честных советников, Антонин демонстрирует, каким образом он отвергал «цезаристский» способ существования. Его воздержностью во всём (будь то пища, одежда, сон, мальчики), всегда умеренным использованием любых жизненных удобств, отсутствием возбуждения и душевным равновесием, культурой дружеских отношений без непостоянства и страсти – всем этим он упражнял себя в искусстве самодостаточности, не теряя своего спокойствия. В таких условиях исполнение императорских функций оказывается действительно серьезным занятием, практикой, требующей большого труда: пристально изучать дела, не оставлять ни одного дела незакрытым, не допускать бесполезных расходов, тщательно просчитывать свои предприятия и доводить их до конца. Серьезная проработка себя собою требуется для этих задач, которые могут быть решены тем полнее, чем меньше человек отождествляет себя с показными атрибутами власти.

В свою очередь, Эпиктет изложил принципы, которыми должен руководствоваться при исполнении своих функций чиновник достаточно высокого ранга. С одной стороны, ему нужно выполнять свои обязанности без оглядки на свою личную жизнь или личные интересы: «Ты