поставлен в строй в державном городе, и не на низкое какое-нибудь место, но пожизненно членом совета. Разве ты не знаешь, что такому мало приходится заниматься своим домашним хозяйством, а большей частью приходится быть в отъезде, находясь у какой-то власти, или находясь под чьей-то властью, или служа какой-то власти, или участвуя в военном походе, или верша суд?»[174] Но даже если магистрат должен оставить в стороне свою частную жизнь и всё, что с ней связано, именно его личные добродетели человека разумного должны обеспечить ему направление и руководство в том, как он будет управлять другими. «Избить палкой осла, – объясняет Эпиктет корректору свободных городов, – это не то же самое, что управлять людьми. Властвуй над нами как над обладающими разумом. Показывай нам полезное, и мы последуем тому. Показывай неполезное, и мы отвратимся от того. Сделай нас твоими ревностными последователями <…> „Сделай это. Не делай этого. Иначе брошу тебя в тюрьму“. Это уже не как над обладающими разумом властвование получается. Но: „Сделай это, как установил Зевс. А если не сделаешь, то потерпишь ущерб, потерпишь вред“. Какой вред? Иного никакого, кроме этого: не сделать то, что следует»[175]. Именно модальность разумного существа, а не ярлык статуса, должна устанавливать и определять конкретные формы отношений между управляющими и управляемыми.

Подобное моделирование политической работы – неважно, императора или рядового чиновника, – ясно показывает, каким образом эти формы деятельности отрываются от статуса и предстают функцией, подлежащей исполнению; однако – что не менее важно – функция эта не определяется исходя из законов, свойственных искусству управления другими, как если бы речь шла о некоторой «профессии», предполагающей свои компетенции и техники. Она должна исполняться на основе «отступления индивида в себя», то есть исходя из отношения, которое он устанавливает к себе самому в процессе этической работы себя над собой. Еще не вполне просвещенному властителю Плутарх говорит: принимая власть, правитель первым делом должен «выпрямить свою душу» и должным образом настроить свой ἦθος[176].

3. Политическая деятельность и личная судьба. Ненадежность фортуны, конечно, была традиционной темой раздумий: то, что слишком большой успех навлекает зависть богов, или то, что люди склонны брать назад милости, в какой-то момент оказанные. В размышлениях о политической деятельности, датируемых первыми веками Империи, эта внутренне присущая исполнению власти ненадежность ассоциируется с двумя другими темами. С одной стороны, она воспринимается как связанная с зависимостью, в которой человек находится по отношению к другим. Эта шаткость объясняется не столько чередованием циклов везения и невезения, сколько тем, что Сенека называет «чужим могуществом» (potentia aliena) или «насилием тех, кто могущественнеей нас» (vis potentioris)[177]. Попадая в сложную сеть власти, человек никогда не оказывается один на один со своими врагами; со всех сторон он открыт всевозможным воздействиям – влияниям, интригам, заговорам, опалам. Чтобы оставаться в безопасности, следует позаботиться о том, чтобы «никого больно не задевать. Иногда нам следует бояться народа; иногда, если порядки в государстве таковы, что большинство дел проводится через сенат, – тех сенаторов, что в милости; иногда же – тех людей, кому на погибель народу отдана власть над народом. Сделать всех этих людей друзьями слишком хлопотно – довольно и того, чтобы они не были тебе врагами». Находясь между государем, сенатом и народом, раздающими и отзывающими свои милости по прихоти момента, исполнитель власти зависит от крайне нестабильной конъюнктуры. «Ты исполнял самые высокие функции; но были ли они так же велики, негаданны и неограниченны, как у Сеяна? Однако в день, когда сенат влачился за ним на форум подобно кортежу, народ взял и разорвал его в клочья. От человека, засыпанного всеми возможными милостями и от богов, и от людей, не осталось ничего, за что мог бы зацепиться крюк палача»[178].

Нужно быть готовым к подобным превратностям и их тревожному ожиданию, заранее устанавливая предел своим амбициям: «Чтобы избавиться от этих душевных метаний, всего лучше самому всегда класть предел своему продвижению и не давать фортуне решать, когда оно должно прекратиться, но самому останавливаться задолго до рокового момента»[179]. И если предоставляется такая возможность, нужно сразу отходить от подобной деятельности, как только она начинает нас тревожить и мешать нам заниматься собою. Если внезапно тебя настигает несчастье, если ты попал в немилость и отправлен в изгнание, нужно сказать себе – таков совет Плутарха, адресованный, должно быть, тому же самому Менемаху, которого он несколькими годами ранее призывал входить в политику «по свободному выбору»[180], – что ты наконец свободен от подчинения губернатору, от слишком затратных общественных повинностей и служб, от посольских миссий, от чрезвычайных налогов[181]. Вот и Сенека советует Луцилию – которому, впрочем, ничто не угрожает – освобождаться от всех своих обязательств постепенно и в подходящий момент, как призывал Эпикур, чтобы иметь возможность предоставить себя себе самому[182].

Установка, которую надлежит занимать в отношении политической деятельности, должна опираться на общий принцип, согласно которому то, что ты есть, не определяется занимаемым тобой положением, исполняемой тобой функцией, местом, на котором ты оказываешься, – выше других людей или ниже. То, что ты есть и о чем тебе надлежит заботиться как о своей конечной цели, представляет собой принцип, который уникален по своему проявлению в каждом, но также универсален по форме, какую он принимает во всех, и коллективен в силу общественной связи, какую он устанавливает между индивидами; таков – по крайней мере, для стоиков – человеческий разум как божественный принцип, присутствующий во всех нас. И этого бога, «гостя в смертном теле», можно обнаружить и в обличье римского всадника, и в теле вольноотпущенника или раба. С точки зрения отношения к себе социальные и политические идентификации не выполняют функции аутентичных показателей модуса бытия: это лишь внешние признаки, искусственные и взятые с потолка. «Что такое римский всадник, вольноотпущенник, раб? Всё это – имена, порожденные честолюбием или несправедливостью»[183]. «Нравы каждый создает себе сам, к занятию приставляет случай»[184]. Согласно этому закону, стало быть, человек должен и приступать к исполнению своих профессиональных обязанностей, и избавляться от них.

Теперь заметна неадекватность утверждения, что политическая деятельность в этической рефлексии рассматривалась главным образом в форме простой альтернативы участия либо самоустранения. Вопрос действительно достаточно часто формулировался в похожих терминах. Но сама эта альтернатива выводилась из некой более общей проблематизации, касавшейся того способа, каким надлежит выстраивать себя как морального субъекта в совокупной системе социальных, гражданских и политических активностей; касавшейся определения среди этих деятельностей тех, что обязательны или факультативны, естественны или условны, постоянны или временны, безоговорочны или рекомендованы только в определенных условиях; и касавшейся также правил, которые требовалось