с другим мужчиной, и мужчину, имевшего связь с замужней женщиной (но не женатого мужчину, вступившего в связь с незамужней женщиной), не предлагает ничего нового в плане квалификации совершившихся фактов. Он в точности воспроизводит традиционные схемы их этической оценки, попросту передавая санкционные полномочия, до тех пор принадлежавшие семье, публичной властной инстанции.

Такое постепенное «опубличивание» брака сопровождает другие трансформации, выступая одновременно их результатом, этапом и инструментом. Представляется, насколько об этом позволяют судить документальные свидетельства, что практика брака или регулярного конкубината стала всеобщей или по крайней мере широко распространенной среди наиболее значимых слоев населения. Брак в своей древней форме представлял интерес и имел смысл лишь в той мере, в какой, оставаясь всецело частным актом, предполагал некоторые правовые или хотя бы статусные последствия: передачу имени, назначение наследников, организацию системы альянсов, слияние капиталов. Всё это имело смысл лишь для тех, кто был способен разрабатывать известные стратегии в подобных областях. Поль Вен пишет: «В языческом обществе далеко не всем нужно было вступать в брак <…> Брак, когда он заключался, отвечал частному интересу: передать вотчину своим потомкам, а не другим членам семейства или сыновьям друзей, – и политике каст: способствовать сохранению касты граждан»[139]. Речь шла о браке, который, по словам Джона Босуэлла, «для высших классов был главным образом династическим, политическим и экономическим»[140]. Что касается низших классов, то, хотя об их брачной практике известно совсем немного, можно предположить, вслед за Сарой Б. Помрой, что тут, возможно, играли роль два противоречивых фактора, связанных с экономическими функциями брака: с одной стороны, жена и дети могли служить полезной рабочей силой для свободного, но бедного мужчины; с другой стороны, «находясь ниже определенного экономического уровня, мужчина не мог рассчитывать содержать жену и семью»[141].

III. I. Роль брака

Эти экономико-политические императивы, которые управляли браком (делали его в одних случаях необходимым, а в других – бесполезным), должно быть, утратили часть своей значимости, когда среди привилегированных классов статус и состояние стали больше зависеть от близости к государю, «карьеры» на гражданском либо военном поприще, успеха в «делах», чем только лишь от альянса между семейными группами. Избавившись от перегрузки различными стратегиями, брак стал более «свободным»: это касалось и выбора жены, и самого принятия решения заключить брак исходя из каких-то личных причин. Возможно, и среди менее привилегированных классов брак теперь ценился не только по экономическим мотивам, но и как форма связи, важная тем, что она устанавливала и утверждала прочные личные отношения, предполагая совместную жизнь, взаимопомощь и моральную поддержку. Во всяком случае, исследование надгробных надписей показывает относительную частоту и стабильность брачных союзов среди неаристократических слоев[142]; есть и свидетельства браков между рабами[143]. Каким бы ни был ответ на вопрос о степени распространения матримониальной практики, она, судя по всему, сделалась более доступной; пороги, после которых она становилась «выгодной», понизились.

В результате брак всё больше напоминал свободный союз между двумя партнерами, неравенство между которыми, не исчезая полностью, до известной степени уменьшалось. Вообще, кажется, что статус женщины в эллинистическом мире – принимая во внимание многочисленные локальные отличия – прибавил в самостоятельности по сравнению с классической эпохой, и особенно с тогдашним положением дел в Афинах. Эта относительная перемена была вызвана прежде всего тем, что позиция мужа-гражданина утратила часть своей политической значимости, но также и усилением позиции жены – ее экономической роли и ее юридической самостоятельности. Согласно некоторым историкам, документы показывают, что участие отца невесты становилось всё менее определяющим для брака: «Для отца в порядке вещей было выдавать дочь замуж в качестве ее формального опекуна, но некоторые контракты заключались непосредственно между женщиной и мужчиной, которые соглашались на совместную жизнь. Начало утверждаться право замужней дочери на самоопределение наперекор отцовскому авторитету. Согласно афинскому, римскому и египетскому законодательству, власть отца над замужней дочерью урезалась юридическими оговорками, утверждавшими как определяющий фактор волю самой женщины. Она могла оставаться замужем, если того хотела»[144]. В заключении брака всё отчетливее проступали черты добровольного соглашения между двумя супругами под их личную ответственность. Ἔκδοσις, в ходе которого девушка официально передавалась мужу отцом или опекуном, «сходит со сцены», а традиционно сопровождавший эту церемонию контракт, имевший по существу финансовый характер, в конечном счете сохраняется лишь в случае письменных бракосочетаний и в этом случае дополняется статьями, касающимися личностей вступающих в брак. Женщины получают права не только на приданое, которым могут всё более свободно распоряжаться в браке и возмещение которого в случае развода оговаривается некоторыми контрактами, но и на свою долю наследства.

Что касается обязательств, налагаемых брачными контрактами на супругов, их значительную эволюцию демонстрирует на материале эллинистического Египта исследование Клода Ватена. Согласно документам, датируемым концом IV – III веком до нашей эры, жена должна быть покорной мужу; ей запрещается выходить из дома без его позволения, как ночью, так и днем; исключаются любые половые контакты с другим мужчиной; она обязуется не разорять дом и не порочить честь мужа. Последний, в свою очередь, должен содержать жену, не брать в дом наложницу, не обращаться с женой дурно и не иметь детей от связей, какие могли у него быть на стороне. В более поздних контрактах, исследованных автором, обязательства мужа ужесточаются. Уточняется его обязанность обеспечивать потребности жены, но также четко оговаривается запрет иметь любовницу или любимчика и владеть другим домом (в котором он мог бы содержать наложницу). Как замечает Клод Ватен, в контракте этого типа «под вопросом оказывается сексуальная свобода мужа; женщина теперь настолько же эксклюзивна, как и мужчина». Демонстрирующие такое развитие брачные договоры помещают и мужа, и жену в систему обязанностей и обязательств, которые, конечно же, не равны, однако относятся к обоим партнерам. И эта общность обязательств складывается не из уважения к семье, представителями которой некоторым образом выступают в состоянии брака оба супруга, но из интересов пары, ее стабильности и внутренней упорядоченности[145].

Эти эксплицитно расписанные обязательства определяют и обнаруживают в браке более жесткие, чем прежде, формы супружеской жизни. Строгие предписания не могли бы быть сформулированы в контрактах, если бы уже не соответствовали некой новой установке; в то же время они должны были оказывать на каждого из партнеров достаточное давление, чтобы запечатлеть в их жизни – значительно отчетливее, чем в прошлом, – реальность супружеской пары. Институциализация брака по обоюдному согласию, как пишет Клод Ватен, «породила идею наличия некой супружеской общности и того, что ценность этой реальности, образуемой в паре, выше ценности ее составляющих»[146]. На аналогичную в какой-то степени эволюцию в римском