– Соня, ты не ребенок, – его голос был теперь тихим, опасным, проникающим в каждую клетку. – Виктор уже давно пытается ухаживать за тобой, а ты все нос воротишь. В твоем возрасте другие уже детей рожают, а ты все носишься как кобыла по полям, с одной подработки на другую.

Слова резали. Не потому, что были новыми. Потому, что были ложью, вывернутой наизнанку, и он знал это. Я чувствовала, как поднимается внутри меня что-то горячее и горькое, сметая остатки осторожности. Это он «просил» моих работодателей увольнять меня после испытательного срока. Это он скупал мои скромные успехи, как дешевые безделушки, и выбрасывал их, не глядя. Это он превращал мою жизнь в клетку с позолоченными прутьями, а теперь стоял и ломал комедию о моем легкомыслии.

– Но это не дает ни ему, ни тебе права распоряжаться моим телом! – голос вырвался хриплым, надтреснутым криком. Я подняла на него глаза, и впервые за много лет не отвела взгляда. – Рожу я сейчас или позже – какая тебе разница? Я не обязана отвечать на его ухаживания если не хочу.

Мгновенная тишина. В его глазах, обычно таких расчетливых и холодных, промелькнуло что-то дикое, неконтролируемое. Удивление, переходящее в ярость. Он не ожидал ответа. Он ожидал слез, оправданий, покорности.

– Как ты смеешь со мной так разговаривать?! – прошипел, и слюна брызнула мне в лицо. – Я твой отец! Где бы ты была, если бы не я? Ты хоть знаешь, сколько стоят вещи, в которых ты щеголяешь? А еда, которую ты проглатываешь, не задумываясь? А твой институт, куда я вложил кучу денег? Ты сама ни на что не годна! Ничего не добилась, в жизни палец о палец не ударила! Если бы ты была менее бестолкова, я бы не боялся, что, когда меня не станет, ты скатишься до уровня уличной шлюхи и опозоришь мою память!

Каждое слово било по больным, нарывавшим годами местам. Поднялась тошнота. Он не видел ничего. Ни моих ночей за учебниками, чтобы получить стипендию и меньше зависеть от его денег. Ни моих ладоней, стертых в кровь от стирки вручную на волонтерской работе в приютах и больницах. Ни машины, на которую годами копила.

Он думает я скачусь до уровня продажной женщины в попытке заработать на кусок хлеба. Как в его голову вообще попали эти мысли, если за всю жизнь я даже ни с кем не встречалась? Я так его боялась, что даже в сторону противоположного пола не смотрела. И все равно…

Он видел только непокорную дочь, плохо управляемый актив, бракованную копию матери, которую тоже не сумел сломать до конца.

– Ты не прав, – выдохнула я, и голос вдруг стал тихим и четким, будто не мой. Вся ярость ушла, оставив ледяную, кристальную пустоту. – Почему ты так ненавидишь меня?

Он отшатнулся, будто я плюнула ему в лицо. Отошел к огромному окну, смотрящему в темный, подмерзший сад. Его спина, прямая и неприступная, была напряжена. Потом он резко развернулся.

И я увидела. Не гнев. Не раздражение. Ярость. Чистую, первобытную, исказившую его правильные, холеные черты до неузнаваемости. Его трясло. Буквально. Руки сжались в бессильные кулаки, челюсть двигалась, будто он что-то пережевывал – слова, которые не мог выплюнуть. В его глазах горел не просто гнев. Горела ненависть. Ко мне. К моему вопросу. К правде, которую он услышал в нем.

Я поняла, что совершила непростительное. Затронула то, о чем нельзя было говорить. Приподняла край ковра, под которым годами гнило нечто страшное.

Мне стало физически плохо. Сердце упало в живот, в глазах помутнело. Я увидела, как его рука, все еще трясущаяся, потянулась к пряжке толстого кожаного ремня. Ужас, забытый, вытесненный, поднялся из глубин памяти и схватил за горло ледяной рукой. Нет. Только не это. Не снова.

Горло сжалось спазмом, перекрыв воздух. Я вжалась в кресло, не в силах пошевелиться, видя, как его пальцы нащупывают холодный металл пряжки.

И в этот миг дверь в гостиную распахнулась.

– Станислав? Что здесь происходит? Я слышал крики.

Он вошел без стука, как хозяин.

Виктор.

Мужчина заполнил дверной проем не просто ростом. Он был огромный, в его плечах, в ширине груди под белоснежной, безупречно сидящей рубашкой, угадывалась сокрушительная, звериная сила.

Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья с выпуклыми, как канаты, венами и стальными мышцами, которые играли под кожей при каждом движении. Эта демонстративная небрежность в его безупречном облике была страшнее любой угрозы. Напоминанием, что внешнее спокойствие лишь маскирует первобытную мощь.

Лицо, отмеченное странной, чудовищной привлекательностью, было бледным и резким, как у статуи, ожившей с дурными намерениями. Темные, почти черные волосы, влажные от снега, лежали идеальными прядями.

Но глаза… Светло-карие, на первый взгляд теплые, они были лишены чувств. Бездонные, стеклянные, как два полированных янтаря, в которых застыл холод далеких звезд. В них не было души. Был только расчетливый, ненасытный интерес. И сейчас этот интерес был прикован ко мне.

Он стоял, слегка склонив голову, и его присутствие вытягивало из комнаты воздух, замедляло время. От него исходила аура абсолютного, леденящего контроля. И еще – запах. Дорогого парфюма с нотами кожи и бергамота, под которыми чудилось что-то металлический, почти кровавое. Шлейф тонкий но ощутимый. То, чего я раньше не замечала.

Но самое страшное произошло не со мной. Я увидела, как мой отец, только что бушевавший титан, замер. Рука, тянувшаяся к ремню, упала, повисла плетью. Вся ярость с его лица схлынула, оставив после себя серую, восковую маску.

Он побелел. Мгновенно. Кровь отхлынула от его лица, оставив его пепельным, болезненным. В глазах, секунду назад пылающих ненавистью, вспыхнуло что-то иное. Животная паника. Он боялся Виктора. Боялся до дрожи, до потери лица. Это был не страх перед сильным партнером или влиятельным человеком. Это был страх твари, увидевшей своего хозяина. И одно это осознание вышибло из меня дух с такой мощью, что казалось меня сбил поезд. Отец раньше боготворил его. Уважал. А сейчас боится так, что готов растворится бледной тенью и превратится в воздух.

Что то произошло после моего исчезновения, что-то чудовищное. Ужасное настолько, что мой самоуверенный отец начал боятся уже за свою жизнь.

– Ничего, Виктор, – голос отца был хриплым, но в нем слышалась натянутая, фальшивая легкость. Он сделал шаг назад, к бару, отворачиваясь, будто пытаясь скрыть дрожь в руках. – Просто… воспитательный момент. Соня вернулась, напугала нас всех. Нужно же