просто территорией. Он стал картой новой, внезапной войны. Соня перестала быть просто дочерью Герца, орудием мести.

Степан тяжело дышал, откинувшись на спинку.

— Теперь у тебя два варианта, сынок. Первый — вернуть. Отдать Герцу, пусть сам разбирается со своим сокровищем. И забыть.

Тим медленно обернулся. В его глазах не было вопроса. Был холодный, выжидающий взгляд.

— И второй?

— Второй… — Степан посмотрел на него долгим, усталым взглядом, в котором смешались и гордость, и жалость. — Второй — признать груз своим. Охранять искру, пока она спит. А когда проснется… решить, что с этим огнем делать. Но запомни: Соблазн нельзя держать в клетке из страха. Их жизнь без любви коротка как пламя свечи. Или отпустить на волю. Дать ей спалить себя дотла. И твоя старая месть… — он махнул рукой, — она либо отойдет на второй план, либо станет в тысячу раз изощреннее.

Он шагнул в полумрак коридора, и тень от его широких плеч легла на стену, удлиненная и безжалостная. Путь обратно вел не просто к дому в лесу. Он вел к эпицентру зарождающейся бури. К его искре.

От автора: мои дорогие девочки, обнимаю каждую! Так рада, что вы со мной, что заходите, читаете и делитесь своим мнением — это невероятно поддерживает и вдохновляет)

Заходите в мой Telegram‑канал — там у нас тёплая, уютная компания, где можно пообщаться, задать вопросы, поделиться эмоциями и впечатлениями. Я буду очень рада видеть каждую из вас и всегда открыта к вашему мнению.​

И ещё маленький подарок: 04.01.26 в канале выложу промокоды на книги, и те, кто успеют, смогут прочитать их бесплатно. Спасибо, что вы рядом, что находите время на мои истории и так щедро делитесь своими комментариями, этим вы делаете меня счастливее)

ГЛАВА 15. Ощущение

Я лежала на постели, уставившись в узор на потолке, который знала с детства. Каждая трещинка, каждый завиток лепнины был частью пейзажа моей тюрьмы. Мысли кружились, бесцельные и тяжелые, как пчелы, отравленные дымом. Как жить дальше? Вопрос был не философским, а сугубо практическим. Я свое отбегала. Это стало ясно, как только захлопнулась дверь дома отца. Побег был не актом свободы, а коротким, истеричным всплеском, после которого тебя ловят, бьют и возвращают на место. Теперь место это казалось еще более тесным.

Сегодня ремня не было. Но это была не моя заслуга, не милость. Это была отсрочка, купленная вмешательством Виктора. И эта отсрочка пугала больше, чем немедленная расправа. Почему отец, всегда такой непоколебимый, такой бог в своем кабинете и в этом доме, боялся его? Я помнила как он его восхвалял, а теперь он его боялся.

Я видела, как кровь отхлынула от его лица, как рука, сжимающая ремень, обмякла. Виктор в нашем доме чувствовал себя уверенным до неприличия. Он входил в пространство отца, как хозяин, и отец отступал. Это нарушало все законы вселенной, которую я знала. В ней отец был вершиной. А тут оказалось, что есть кто-то выше. Или… страшнее.

Дверь в спальню распахнулась без стука. Отец стоял на пороге, его фигура заслонила свет из коридора.

— Где твои документы? — бросил он, не здороваясь, не спрашивая, как я. Голос был ровным, деловым, но в нем вибрировала привычная струна раздражения.

Я вздрогнула, внутренне сжавшись. А ведь Борзов их забрал из моей машины и так мне не вернул. Черт! они так и остались у него в машине. Но говорить об этом нельзя ни в коем случае. Это все равно что признаться во всем остальном. А этого допустить нельзя ведь узнай отец правду… Нет. Тут меня Виктор не спасет. Отец не оставит от меня мокрого места узнав что я была не только в бане с мужчиной и он трогал мое обнаженное тело но и позорную правду о том как он…

Это знание было единственным, что оставалось действительно моим в этом кошмаре. Моей личной тайной, моей раной, которую я не отдам на осмотр.

— Они… остались в машине, — выдавила я, голос звучал неестественно тонко. — Я не успела…

Он вошел, закрыл дверь с тихим, но угрожающим щелчком, и опустился в кресло у туалетного столика напротив кровати. Сидел, не сводя с меня глаз. Его взгляд был как сканер. Холодный, аналитический, выискивающий малейшую трещину во лжи.

— И где ты была все это время? С кем? — спросил он. Каждое слово было отдельным уколом.

Я отвела глаза, уставилась в одеяло, сжимая его пальцами. Ложь нужно было выстроить быстро, хлипко, но правдоподобно. Что может быть правдоподобным в этой глуши? Старик. Одинокий, странный. Не опасный.

— Меня… меня спас старик. Лесничий, — начала я, заставляя голос дрожать. От волнения, от остаточного страха, что было не сложно. — Он увидел аварию. Вытащил меня. Я была почти без сознания… И не смогла сумку забрать. Очнулась уже у него. В домике. — Я рискнула поднять на него глаза, стараясь наполнить их благодарностью и испугом. — Я просила его помочь достать сумку из машины, но… он очень старый, пап. Ему тяжело. Он сказал, что наверное уже все разворовали, пока я была без памяти. Это было… жестоко. Заставлять его идти так далеко, он ведь заболел пока меня на себе тащил..

Я замолчала, ловя дыхание. Ложь висела в воздухе хрупким, стеклянным пузырем. Отец смотрел. Молчал. Его пальцы постукивали по колену. Медленный, мерный ритм, от которого хотелось закричать. Я не выносила таких звуков…

— Вечно от тебя одни проблемы, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало не столько обвинение, сколько усталое, глубокое разочарование. Как будто я была не дочерью, а неудачным, вечно ломающимся активом. — Документы, телефон, машина… Все в труху.

— Прости, пап, — прошептала я автоматически, опуская голову. Эти слова были рефреном всей моей жизни здесь.

Он тяжело вздохнул, скривив губы, будто пробуя что-то горькое.

— Пока документы будут восстанавливаться, — сказал он уже совсем другим тоном — тоном приказа, не терпящего возражений, — будешь ходить на свою работу. Без паспорта уволить не могут, а мы лишнего внимания к тебе привлекать не будем. Сиди тихо, делай, что говорят. Хотя бы какая-то видимость нормальности.

В его словах прозвучала такая едкая, уничижительная ирония, что меня передернуло. Нормальность — это сидеть в конторе под присмотром его людей и ждать, когда решится моя судьба?