ее животу, поднимаясь выше, заставляя девушку выгибаться дугой и судорожно вдыхать раскаленный воздух. Каждое его касание было выверенным ударом точно в цель. Он читал ее тело как открытую книгу, безошибочно находя те самые струны, на которых можно было сыграть симфонию абсолютного, первобытного экстаза.

— Дьявол… Ал… — ее голос сорвался на отчаянный, глубокий стон. Ногти Виктории до побеления костяшек впились в его плечи, оставляя на коже горящие полумесяцы.

Она резко потянулась навстречу, обхватывая его торс сильными, красивыми ногами, больше не в силах терпеть эту изысканную пытку. Поцелуй превратился в откровенную битву, в которой они оба жаждали лишь одного — полного, безраздельного подчинения. И когда Альфонсо, наконец, поддался ее дикому напору, задавая свой, жесткий и бескомпромиссный ритм, Виктория победно вскрикнула, запрокидывая голову и полностью отдаваясь нахлынувшей волне слепящего безумия. Исай со своими кубинскими сигарами и шелковыми платками был забыт навсегда.

Глубокая ночь уже начала сдавать свои позиции, уступая место серому, стылому предрассветному туману.

Альфонсо бесшумно застегнул ремешок дорогих часов. На широкой кровати, разметав по подушкам светлые локоны и укутавшись в смятую простыню, безмятежно спала Виктория. На ее губах застыла сытая, абсолютно счастливая улыбка женщины, получившей от этой жизни максимум. На прикроватной тумбочке хирург оставил увесистую пачку чеков Внешпосылторга — щедрый прощальный подарок, который точно скрасит ей горечь расставания.

Москва за окном такси была пуста и гулка. Машина быстро домчала его до тихого переулка на Ордынке.

Дверь квартиры Леры открылась без скрипа — он давно сделал себе дубликат ключа. Внутри пахло свежестью, жасмином и той пронзительной, щемящей нежностью, ради которой он приехал сюда в четыре часа утра.

Лунный свет падал на паркет, освещая тонкую фигурку у окна. Лера не спала. Она стояла босиком, накинув поверх легкой ночной сорочки пушистую шаль, и смотрела на спящий город. Балерина обернулась на тихий звук его шагов, и ее темные глаза мгновенно безошибочно прочитали все по его лицу. Никаких вопросов, никаких упреков. Только тихое, прерывистое дыхание.

— Я почувствовала, — ее голос дрогнул, когда она шагнула к нему навстречу, словно хрупкая фарфоровая статуэтка. — Ты пришел попрощаться.

— Система не прощает гениальности, душа моя. А Гавана не терпит отказов, — Альфонсо мягко, невероятно бережно привлек ее к себе.

Контраст с тем, что происходило пару часов назад, был колоссальным. Если с Викторией это был пожар и животная страсть, то здесь, в объятиях Леры, заморский трикстер находил абсолютный покой. Он зарылся лицом в ее пахнущие жасмином волосы, слушая, как гулко бьется ее сердце.

Лера подняла голову. В ее глазах блестели невыплаканные слезы, но она упрямо, гордо вздернула подбородок. Ее холодные пальцы коснулись его щеки, очерчивая линию скулы.

— Куба — это так далеко, Ал. Говорят, оттуда не возвращаются прежними.

— Я никогда не был прежним, Лера. И я всегда возвращаюсь за тем, что принадлежит мне, — бархатный баритон прозвучал твердо, как клятва.

Он наклонился, накрывая ее губы невероятно нежным, глубоким поцелуем. В нем была вся горечь предстоящей разлуки, вся нежность, на которую только был способен этот циничный хирург, и молчаливое обещание, что это еще не конец их истории. Лера ответила со всей искренностью своей светлой души, прижимаясь к нему так крепко, словно хотела слиться с ним воедино, спрятать его от всего мира и от надвигающегося рассвета.

В прихожей тихо тикали старые ходики, отмеряя последние минуты его пребывания в Москве. У подъезда уже наверняка ждала правительственная машина, готовая умчать его в аэропорт, навстречу тропическому зною, политическим интригам и новым операциям под палящим кубинским солнцем.

Рассвет над Москвой выдался тяжелым, свинцовым. Город неохотно выныривал из стылого утреннего тумана, провожая своего самого дерзкого хирурга мелким, колючим дождем. Черная правительственная «Волга», присланная за ним ровно в шесть утра, скользила по пустынному Ленинскому проспекту, шурша шинами по мокрому асфальту.

В салоне пахло холодной кожей и дешевым табаком водителя. Альфонсо сидел на заднем сиденье, откинув голову и прикрыв глаза. На губах все еще чудился вкус жасмина и солоноватых слез Леры, а в груди ворочалась непривычная, тягучая тоска. Он привык играть чужими жизнями и переписывать правила, но сейчас огромная, безликая машина государственного аппарата просто взяла его за шкирку и переставила на другую клетку шахматной доски. И от этого стального, невидимого хвата веяло холодом.

Аэропорт Внуково встретил их гулом турбин и промозглым ветром, гуляющим по огромному бетонному полю правительственного сектора. Здесь не было суеты обычных пассажиров, плачущих детей в очередях или суматошных носильщиков с чемоданами. Только строгая геометрия мокрого бетона, люди в одинаковых плащах и давящая, почти звенящая секретность.

Хирург вышел из машины, ежась от сырого порыва ветра. Тяжелый кожаный дипломат с инструментами привычно оттянул руку — единственное, что связывало его с прежней абсолютной уверенностью.

Вдалеке, сквозь пелену серой мороси, высился серебристый, стремительный силуэт Ил-62. Самолет казался огромным спящим зверем, готовым в любую секунду сорваться с цепи и пронзить низкие облака. Путь до трапа казался бесконечно долгим. Пахло дождем и едким авиационным керосином — концентрированным запахом разлуки и неизбежности.

У самых ступеней высокого металлического трапа, сливаясь с серым небом, стоял человек. Тот самый, в неприметном костюме, чей тяжелый взгляд Альфонсо поймал ночью возле Большого театра. Воротник его плаща был поднят, а в руках он меланхолично крутил незажженную сигарету.

— Альфонсо Исаевич, — голос куратора из Комитета звучал негромко, но без труда перекрывал гул далеких двигателей. — Доброго пути.

Заморский принц остановился, смерив собеседника холодным, оценивающим взглядом. Маска уставшего романтика моментально слетела, уступив место собранному, опасному трикстеру, который не привык кланяться даже перед всесильной Конторой.

— Неужели ради того, чтобы пожелать мне счастливого полета, стоило мокнуть под дождем? — бархатный баритон хирурга прозвучал с легкой, издевательской хрипотцой.

— Система умеет ценить тех, кто совершает для нее чудеса на операционном столе, — человек в сером шагнул чуть ближе. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. — Родина дает вам шанс проявить себя на Острове Свободы, товарищ Змиенко. Лечите кубинских товарищей. И помните… мы умеем быть благодарными, но у нас очень хорошая память. Мы ценим ваш талант, однако не потерпим импровизаций не по протоколу вдали от дома. Ваш отец — важная фигура, но даже дипломатический статус имеет свои границы.

— Передайте тем, кто держит поводок, что я оперирую людей, а не играю в политику, — Альфонсо чуть склонил голову набок, криво усмехнувшись. — А за мои инструменты и руки можете не