Одна из них, с крупными белыми цветами, начала вянуть, и я беспокоилась, что не смогла её спасти.

— Возможно, ей не хватает влаги, — предположил Эдвард, осторожно касаясь лепестка, — хотя по корневой системе не скажешь.

— Или света, — вздохнула я. — Я переставляла её, но, кажется, только сделала хуже.

— Вы слишком переживаете за неё, — он улыбнулся. — Она просто капризничает: слишком пышным было цветение — устала немного. Дадим ей время.

Мы провели весь день вместе, и странное чувство покоя наполняло меня. Как будто оно было искусственным. Эдвард рассказывал о делах при дворе, о том, как королева и священнослужители не отходят от постели мужа, как придворные шепчутся, но никто никого не смеет обвинять в открытую.

— А вы? — спросила я. — Вас не подозревают?

— О, меня подозревают всегда, — он усмехнулся. — И во всём. Но у них нет доказательств.

— Доказательств чего именно?

Он посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то невысказанное.

— Что я — чудовище, разумеется.

Я хотела возразить, но Макгрегор уже перевёл разговор, и дальше мы говорили о книгах, которые я прочитала в его отсутствие, о том, как изменился сад за это время.

За ужином я задумалась о том, что же будет, когда король придет в себя. Свечи отбрасывали длинные тени на стены, Томас неслышно подавал блюда, рядом тёрся Гладиолус, которого я периодически машинально поглаживала.

Эдвард вдруг откашлялся и предложил:

— Поедем завтра верхом? Вам нужно отвлечься.

Я кивнула, но мысль о лошадях сразу же вернула меня к тому, о чём я так долго хотела спросить.

— Эдвард, я… — начала я неуверенно и замолчала, подбирая слова.

— Что?

— Ничего, спрошу позже.

Макгрегор взглянул на меня мельком, но очень внимательно.

— Давайте после ужина зайдём на конюшню, выберем лошадей.

Я согласилась, конечно, и вскоре мы шли по тропинке к конюшне, где воздух был наполнен запахом сена и кожи. Я сразу направилась в дальнее стойло к Бегонии, которая узнала меня и потянулась за угощением.

— Дурашка, — вдруг сказал Эдвард, поглаживая её круп. — Рванула тогда не в ту сторону.

Я замерла.

— Когда?

Он, казалось, не заметил дрожи в моём голосе.

— Когда вы упали. На болоте.

Кровь ударила мне в виски.

— Так это… она?

Эдвард резко обернулся, и по внезапной напряжённости в его позе я поняла: он осознал, что проговорился.

— Кейт…

— Это была она, Бегония! — голос мой сорвался. — Значит, это вы набросили на меня свой проклятый плащ! Вас никто не видел и не запомнил в плаще, потому что вы вошли последним и стояли сзади в дверях! Я же с ума сходила, думая об этом, на ваших глазах а вы…

— Вы не понимаете…

— Всё это время вы лгали! — я отступила назад, сердце бешено колотилось. — Вы держите меня здесь, чтобы потом отдать страже!

— Нет! — он резко шагнул вперёд, но я отпрянула. — Если бы я признался, что плащ мой, меня бы казнили на месте. И вас, возможно, тоже — под горячую руку. Они бы решили, что мы сообщники, поверьте мне!

— Почему вы не рассказали мне всё, как есть⁈ Я имела право знать!

— Потому что не был уверен, что вы сможете держать всё в секрете, я же совсем не знал вас. Стоило вам указать на меня — это был бы конец. Я решил найти настоящего отравителя. Потому что я хотел защитить вас!

— Защитить? — я отрывисто засмеялась, и смех мой звучал дико даже в моих ушах. — Вы — чудовище. Трус. Бесчестный человек.

Он побледнел. Я же, казалось, готова была взорваться. Или разорвать Макгрегора.

— Отвезите меня во дворец. Сейчас же. Я всё там объясню.

— Кейт, — голос его стал твёрдым. — Если вы появитесь там сейчас — вас схватят и арестуют.

— Мне всё равно!

— Но мне нет!

Мы стояли друг против друга, дыхание учащённое, глаза полные ярости и боли.

— Останьтесь до утра, — наконец сказал он тихо. — Умоляю вас.

Я колебалась, чувствуя, как здравый смысл борется с жаждой немедленных действий. Наконец, я кивнула, понимая, что ночью во дворце действительно ничего нельзя будет сделать.

— Хорошо, — согласилась я, но добавила твёрдо: — Но если вы попытаетесь обмануть меня снова…

Впрочем, чем я особо могла его припугнуть — я не знала, поэтому просто вышла из конюшни, в ночь, где я уже не рассчитывала найти ни покоя, ни доверия.

Мы вернулись в дом в тягостном молчании. Темень стояла плотная, непроглядная и душная. Как и та, что легла между нами. Я знала, что эта ночь будет долгой и бессонной, полной тревожных мыслей и тяжёлых решений.

В своей комнате я подошла к окну и посмотрела на звёзды. Они казались такими далёкими и холодными, как и тот человек, которому я начала доверять. Как же ошибочно было моё представление о нём — о его чести, благородстве…

Глаза сами собой наполнились слезами, но я решительно смахнула их. Нет. Больше никаких слёз — мне нужно было собрать все свои силы. Завтра все узнают правду — чем бы это не обернулось.

Из-за туч вышла луна, серебря светом верхушки деревьев. Где-то вдалеке ухнула сова — зловещий звук в этой напряжённой тишине. Я задёрнула шторы, словно могла таким образом отгородиться от всего, что случилось.

Устроившись в кресле у камина, я попыталась собраться с мыслями. Что ждёт меня завтра? Смогу ли я доказать свою невиновность? А главное — смогу ли я когда-нибудь простить предательство того, кому так беззаветно доверилась?

Сейчас я снова остро ощущала своё одиночество. Здесь, в этом огромном доме, я чувствовала опять себя маленькой и беззащитной, как никогда прежде. Все мои страхи вернулись. Ведь тот, кто представлялся оплотом надёжности, оказался лишь иллюзией безопасности.

И всё же… В глубине души теплилась надежда. Надежда на то, что завтрашний день принесёт хоть какую-то ясность, хоть малейший проблеск истины в этом хаосе лжи и недомолвок.

Но вместе с надеждой приходило и понимание — какой бы ни была правда, прежней жизни уже не вернуть. Слишком многое изменилось за это время, слишком много ран нанесено доверию и искренности.

Вздохнув, я подбросила дров в камин. Огонь вспыхнул ярче, бросая причудливые тени на стены. Эти тени казались живыми,