старых пальто, и увлеченно рисовала мелом на доске. Рядом с ней, свернувшись калачиком, спал огромный фабричный кот, которого рабочие звали Уголек.

Когда мы вошли, Лотти подняла голову.

— Мама! Смотри, я нарисовала снежинку!

Я улыбнулась, подходя к ней.

— Красивая, милая. Только не выходи за линию ящиков, помнишь? Там горячо.

Роланд остановился рядом. Он смотрел на ребенка с выражением, которое я не могла расшифровать. Смесь любопытства и опаски, словно перед ним был не пятилетний ребенок, а маленький инопланетянин.

Лотти, ничуть не смущаясь его мрачного вида, встала и подошла к ограждению.

— Дядя герцог, — позвала она звонко.

Рабочие вокруг замерли. Тобиас, выдувавший шар, едва не поперхнулся воздухом. Никто не смел обращаться к «Ледяному Дьяволу» так фамильярно.

Роланд посмотрел на нее сверху вниз.

— Да, мисс Шарлотта? — ответил он вполне серьезно.

— А почему вы никогда не улыбаетесь? — спросила она, склонив голову набок. — У вас зубы болят?

Глава 24

Я похолодела.

— Лотти! — шикнула я. — Нельзя задавать такие вопросы взрослым людям!

Но Роланд вдруг присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его дорогое пальто коснулось пыльного пола, но он даже не заметил.

— Нет, зубы у меня в порядке, — сказал он. — Просто я... берегу улыбки. Их у меня мало.

— Почему мало? — не унималась Лотти. — Вы их потеряли? Как папа потерял деньги?

Жестокая детская непосредственность ударила под дых. Но Роланд не рассердился.

— Вроде того, — кивнул он. — Иногда взрослые теряют важные вещи.

Лотти задумалась. Она порылась в кармане своего платьица и достала что-то маленькое, блестящее.

— Вот, — она протянула ладошку через ящики. — Возьмите.

Роланд подставил руку, и она вложила ему в ладонь маленький стеклянный шарик — просто застывшую каплю стекла, которую Тобиас сделал для нее вчера, чтобы она не скучала. Капля была кривоватой, с пузырьками воздуха, но на свету переливалась всеми цветами радуги.

— Это волшебный камень, — прошептала Лотти заговорщически. — Если посмотреть через него на свет, мир становится веселым. Может, он поможет вам найти улыбку.

Я затаила дыхание. Что он сделает? Вернет? Выбросит? Посмеется?

Роланд смотрел на стекляшку в своей большой руке, обтянутой черной кожей перчатки. Потом он медленно снял перчатку и взял капельку пальцами. Поднес к глазу и посмотрел на горящую печь.

— Хм, — произнес он. — И правда. Огонь стал фиолетовым.

Он спрятал стекляшку в карман жилета, туда, где лежали его золотые часы.

— Спасибо, мисс Шарлотта. Я буду беречь его.

Он поднялся, отряхнул пальто и, встретившись со мной взглядом, вдруг смутился. На секунду маска слетела, и я увидела обычного человека, тронутого добротой ребенка.

— У вас... хорошо воспитанная дочь, Эмилия, — буркнул он, отводя глаза. — Хоть и задает слишком много неудобных вопросов.

— Она в мать, — улыбнулась я. — Идемте, ваша светлость. Вы хотели видеть отчеты, а я хочу показать вам новые эскизы.

Мы прошли в мой импровизированный «кабинет» — стол, сколоченный из досок и поставленный у окна подальше от шума.

Я разложила перед ним листы бумаги.

— Мы не можем вечно делать только шары, — начала я, сразу переходя в наступление. — Рынок насытится. Жан говорит, люди спрашивают разнообразия.

— Шары — это быстро, — возразил Роланд, склоняясь над столом. — Тобиас выдувает их за минуту. У нас мало времени, Эмилия. Нам нужен объем, а не искусство.

— Нам нужно то, что стоит дорого, — парировала я. — Смотрите.

Я ткнула пальцем в эскиз.

— Шишки. Сосульки. Фигурки ангелов.

Роланд нахмурился, изучая мой рисунок.

— Формовое дутье? — спросил он. Он быстро учился. За три дня он узнал о стекле больше, чем я за всю жизнь. — Это значит, нужны формы. Металлические или керамические. Это долго. Сложно. Стекло будет остывать, пока его загонишь в форму. Процент брака вырастет. И затраты на производство тоже.

— Мы сделаем формы из гипса для начала, — настаивала я. — Я уже говорила с модельщиком. Он может сделать пробные формы к вечеру.

— Гипс рассыплется через десять отливок!

— Значит, сделаем десять дорогих игрушек! Роланд, поймите! Простой шар стоит шиллинг. А вот такая шишка, посеребренная, с напылением «снега» — будет стоить пять шиллингов! Мы выиграем на марже!

— Вы витаете в облаках! — он ударил ладонью по столу. — У нас одна малая печь! Мы едва успеваем делать сотню шаров в день. Если мы начнем возиться с формами, производительность упадет втрое!

— Но прибыль вырастет!

Мы стояли друг напротив друга, упершись руками в столешницу, склонившись над чертежами. Наши лица были так близко, что я видела золотистые искорки в его серых глазах. Видела, как раздуваются крылья его носа от раздражения.

— Вы упрямая, невыносимая женщина, — прорычал он тихо.

— А вы консервативный, скучный сухарь! — выдохнула я ему в лицо. — Великое вам не по плечу!

— Сухарь? — он прищурился. — Я пытаюсь спасти ваши деньги, Эмилия! И свои, кстати, тоже!

— А я пытаюсь создать бренд! Имя! Чтобы через год люди вспоминали не «ту банкротку Уинстон» которую бросил муж, а «те самые шишки»! Ясно вам?!

Он смотрел на мои губы. Я видела, как его взгляд опустился ниже, к ямке на моей шее, где билась жилка.

В цеху было шумно, но здесь, в этом коконе противостояния, повисла тишина. Я чувствовала жар, исходящий от него. Он был огромным, подавляющим, и в то же время — притягивающим.

Мне захотелось протянуть руку и поправить выбившийся локон на его лбу. Или ударить его папкой с документами. Я сама не знала, чего хочу больше…

— Одна форма, — вдруг сказал он хрипло. — Я разрешаю попробовать одну форму. Шишку. Если получится сделать десять штук без брака за час — я дам добро на серию. Если нет — мы возвращаемся к шарам, и вы больше не спорите!

— Идет, — прошептала я. — Но вы сами будете