останутся». Не угли, но груда холодного кирпича. Он знал, куда бить. Он знал, что у меня нет запаса прочности!

— Расходитесь по домам, — сказала я глухо.

— Миледи? — Тобиас посмотрел на меня с тревогой. — Вы сдаетесь?

— Нет, — я подняла голову. — Я не сдаюсь. Но сейчас здесь делать нечего. Печь остыла. Работы нет. Идите спать.

— А завтра? — спросил кто-то из темноты.

— Завтра... — я запнулась. — Завтра я что-нибудь придумаю. Я обещаю!

Я врала. Я не знала, что придумать. Я была в тупике. В финансовом, техническом и моральном тупике.

Я вышла из цеха на морозный воздух, стараясь не бежать и не заплакать. Спиной я чувствовала взгляды людей. Они верили мне, а я подвела их. Я не смогла защитить их работу.

Охранники герцога переминались с ноги на ногу у ворот.

— Можете быть свободны. Охранять теперь больше нечего… — бросила я им, проходя мимо к пролетке.

Дорога домой была в тумане. Я не плакала. Слез не было. Была только пустота и холодная, звенящая ясность: я проиграла.

Когда я вернулась в особняк, уже светало. Серый, безрадостный рассвет полз по стенам холла. Дом был тихим и холодным.

Я прошла в кухню, не раздеваясь. Села на стул, положила голову на руки.

Всё было зря. Мои расчеты, мои бессонные ночи, обожженные руки, успех у Жана — всё это рассыпалось в прах из-за одного железного прута, засунутого в дымоход.

Теперь у меня нет производства. Нет товара. И на ремонт денег тоже нет…

Я представила лицо Роланда, когда он узнает. Конечно, он не будет помогать или даже сочувствовать. Он просто холодно усмехнется, скажет: «Я же говорил», и выставит нас с Лотти на улицу. Это же бизнес. Ничего личного.

Дверь кухни скрипнула.

Я не подняла головы. Наверное, Марта пришла растапливать печь.

— Мама?

Этот тихий голосок заставил меня вздрогнуть.

Я подняла голову. В дверях стояла Лотти. В своей длинной ночной рубашке, босиком, с растрепанными волосами. Она прижимала к груди лист бумаги.

— Лотти? — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Почему ты не спишь? Холодно же, полы ледяные.

Она прошлепала босыми ножками ко мне и забралась на колени. Я тут же закутала ее в полы своего плаща, пытаясь согреть. Она была теплым, живым комочком, единственным светлым пятном в этом мраке.

— Ты плакала? — спросила она, заглядывая мне в лицо.

— Нет, милая. Просто... просто устала. На работе проблемы.

— Злой дядя снова ругался? — серьезно спросила она.

— Нет, не дядя. Злая печка сломалась.

Лотти помолчала, обдумывая эту информацию. Потом она протянула мне лист бумаги, который держала в руке.

— Это тебе. Чтобы ты не грустила. Я рисовала вчера, пока Марта спала.

Я взяла рисунок. Это был типичный детский шедевр, нарисованный угольком на обратной стороне старого счета.

В центре была большая, кривая елка. На ней висели огромные круги — шары. Рядом стояла фигурка в платье и короне — это, видимо, я. А рядом с ней... высокая черная фигура в цилиндре. И они держались за руки. А вокруг были маленькие человечки, которые улыбались.

— Кто это? — спросил я, указывая на черную фигуру, хотя уже знала ответ.

— Это папа-герцог, — просто ответила Лотти.

Я поперхнулась воздухом.

— Кто?

— Папа-герцог. Тот дядя, который приходил. Он большой и сильный. Он прогнал плохого толстого дядю, Марта рассказывала. Значит, он нас защитит.

— Лотти, он не папа, — слабо возразила я. — Он наш кредитор. Мы ему должны.

— Неважно, — упрямо тряхнула головой дочь. — На рисунке он добрый. И он держит тебя за руку. Смотри, печка тоже тут есть. Она дымит. Значит, работает.

Я смотрела на этот наивный рисунок, на черные каракули, и чувствовала, как в горле встает ком.

Глава 21

Ребенок верил. Ребенок видел в защиту там, где я видела только угрозу.

— Мама, не плачь, — Лотти погладила меня по щеке маленькой ладошкой. — Ты же говорила, что мы семья. Ты, я и Марта. И Тобиас. Мы всё починим. У меня есть монетка, которую Марта дала на леденец. Я могу отдать тебе. На кирпичи хватит?

Слезы всё-таки брызнули из глаз. Я прижала дочь к себе, уткнувшись лицом в ее волосы.

— Ох, Лотти... Монетки не хватит. Но твоего рисунка... твоего рисунка может хватить.

В голове вдруг прояснилось. Паника отступила, уступив место холодному, отчаянному расчету.

Я вспомнила слова Роланда на фабрике. «Я хочу забрать работающую фабрику, а не кучу пепла».

Он бизнесмен. Циничный, жесткий, но умный. Ему не нужна рухлядь. Ему нужны работающие активы.

Если я сейчас сдамся, он получит руины. Если я найду деньги — он получит прибыль.

Но денег мне никто не даст. Банки закрыты для женщин без поручителей. Ростовщики сдерут три шкуры.

Остается один человек. Тот, у кого денег куры не клюют. Тот, кто уже вложился в это дело, пусть и против своей воли.

Мой кредитор. Мой «папа-герцог».

Это было безумие. Идти к человеку, которому ты должна, и просить еще денег, когда ты только что провалила первый этап.

Но, как сказала Лотти, он большой и сильный. И он уже защищал нас от идиота Блэквуда.

Я посмотрела на рисунок. Черная фигура держала фигурку в короне за руку.

— Лотти, — сказала я, вытирая слезы. — Ты гений. Ты маленький гений.

— Правда? — просияла дочь.

— Правда. Иди к Марте, пусть она тебя покормит и уложит досыпать. А маме нужно привести себя в порядок.

— Ты пойдешь на бал? — спросила Лотти, видя, как загорелись мои глаза.

— Нет, милая. Я пойду на войну. Или на сделку с дьяволом. Это почти одно и то же.

***

Через два часа я стояла перед зеркалом.

Я выбрала свое лучшее платье из оставшихся — темно-зеленое бархатное, которое чудом не продал Артур, видимо, посчитав его старомодным. Оно подчеркивало цвет моих глаз и придавало мне