говорила вечно. Потому что именно твоя искренность, твоя теплота и твоя, как ты говоришь, «болтовня» сделали то, чего не смогли сделать сотни красавиц до тебя. Ты разбудила меня, Женя. И я благодарен за каждое слово, даже за то, что ты назвала меня «красавчиком».

Она шмыгнула носом и слабо, неуверенно улыбнулась уголком рта.

— Правда? Тебе не было смешно?

— Мне было тепло, — ответил я, стирая большим пальцем случайную слезинку с её щеки.

Женя выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжелый груз, и снова прижалась ко мне, на этот раз увереннее, обнимая меня в ответ. Мы сидели в тишине больничной палаты, и я понимал, что никакое устройство, никакая магия не смогут сравниться с простым чудом — держать в объятиях того, кто вернул тебе жизнь.

Глава 18

Как и обещал врач с седыми висками, Женю выписали через несколько дней. Он пожал мне руку на прощание, посоветовал Жене больше отдыхать и, хитро подмигнув, отпустил нас в большой мир.

Поездка на такси стала для меня очередным испытанием, хоть я и старался не подавать виду. Город за стеклом мелькал пёстрой, шумной лентой, полной непонятных знаков и стремительного движения, от которого слегка мутило. Но когда мы наконец остановились у высокого многоэтажного дома, похожего на огромный каменный улей, я выдохнул с облегчением.

Лифт, тесная металлическая клеть, вознес нас на седьмой этаж. Пока Женя возилась с ключами, я просто стоял за её спиной, держал рюкзак и охранял тыл.

Наконец замок щёлкнул, и дверь распахнулась.

— Пуфик! — воскликнула Женя, едва переступив порог.

Её голос зазвенел неподдельной радостью. Из глубины коридора, топоча как небольшой кавалерийский отряд, вынеслось рыжее пушистое облако. Кот был внушительных размеров, с лоснящейся шерстью и наглой мордой. Он с разбегу врезался в ноги хозяйки, оглашая квартиру громким, требовательным мяуканьем.

Женя тут же присела, подхватила тяжелого зверя на руки и зарылась лицом в его густую шерсть.

— Мой хороший, мой сладкий, соскучился? А я как соскучилась! Мама тебя кормила? Не обижала?

Кот включил свой "моторчик" на полную мощность, и этот звук, похожий на отдаленный рокот водопада, наполнил прихожую уютом. Я смотрел на них, и внутри разливалось странное тепло. Женя выглядела такой счастливой, такой домашней и мягкой, что мне захотелось оказаться на месте этого кота.

Наконец она опустила животное на пол. Пуфик, вспомнив о достоинстве, отряхнулся и уставился на меня своими янтарными глазами.

— Знакомься, Пуф, это Амарилл, — представила меня Женя. — Он поживет у нас какое-то время.

Кот подошёл ко мне осторожно, ступая мягкими лапами. Он не шипел и не выгибал спину, как я ожидал. Вместо этого вытянул шею и тщательно обнюхал штаны и мягкие туфли, которые мне дали в больнице. Я стоял смирно, позволяя хищнику провести инспекцию. Запах магии, должно быть, давно выветрился, остался только запах человека и больницы.

Пуфик коротко мяукнул, словно давая добро, и гордо удалился, задрав хвост трубой.

— Ты ему понравился, — улыбнулась Женя, стягивая ботинки. — Обычно он чужих не жалует.

— У нас пакт о ненападении, — усмехнулся я.

Женя провела меня по квартире. Жилище оказалось крошечным по меркам дворцов, к которым я привык. Небольшая прихожая, кухня, где двоим с трудом можно разойтись, и две комнаты.

— Вот, это мои хоромы, — она обвела рукой пространство зала, соединенного с её спальней. — Тесновато, конечно, но жить можно.

Я огляделся. Для меня это была «коробочка», каменная пещера в толще горы, но она была пропитана ею. Повсюду лежали её вещи: стопка книг на подоконнике, свитер на спинке кресла, какие-то цветные баночки, мягкие игрушки. Воздух здесь пах чем-то сладким, ванильным и теплым.

Это казалось слишком интимным. Я чувствовал себя захватчиком, который вторгся в самое сокровенное святилище, куда посторонним вход воспрещен.

— Здесь очень… тепло, — сказал я искренне. — И безопасно.

Женя смутилась, поправила выбившуюся прядь волос.

— Слушай, ты, наверное, хочешь помыться? После больницы самое то. А я пока соображу что-нибудь перекусить. Мама забила холодильник, так что голодать не будем.

— Помыться было бы кстати, — согласился я.

Она провела меня в ванную комнату. Это помещение оказалось еще меньше кухни. Белый кафель, зеркало, шкафчики и сама ванна за шторкой.

— Смотри, тут всё просто, — Женя начала объяснять, нервно теребя край своей кофты. — Вот этот рычаг направо — горячая, налево — холодная. Поднимаешь вверх — вода течет. Чтобы переключить на душ, нужно потянуть вот эту пимпочку. Полотенца чистые вот здесь, на полке.

Она говорила быстро, сбивчиво, стараясь не смотреть мне в глаза. Я видел, как она нервничает. В больнице мы были на нейтральной территории, среди врачей и пациентов. Здесь же мы остались абсолютно одни, в замкнутом пространстве её квартиры, и это обостряло чувства до предела.

Мне самому было тесно в этой ванной. Я боялся сделать неловкое движение, чтобы не снести какую-нибудь хрупкую полку с её косметикой. Но я слушал её внимательно, ловя каждое слово, каждый жест её мягких рук.

— А вещи… — она запнулась, бросив взгляд на мою казенную одежду. — Брось в корзину для белья, я потом закину в стиралку. Мужского халата у меня нет, прости. Но я поищу что-нибудь, может, от папы осталось что-то старое на антресолях.

— Спасибо, Женя, я разберусь.

Она кивнула и поспешно ретировалась, плотно прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Включил воду, как она показывала, настроил температуру. Струи горячей воды, бьющие по телу, смывали усталость и напряжение последних дней, но не могли смыть то странное, будоражащее чувство, которое поселилось в груди с момента нашего прибытия сюда.

Помывшись, я выключил воду и огляделся. Одежды не было. Надевать грязное больничное тряпье не хотелось категорически. Я взял самое большое полотенце, какое нашёл, и обернул его вокруг бедер. Оно держалось надежно, но оставляло открытым торс и ноги.

Я открыл дверь и вышел в коридор. Влажный воздух ванной комнаты сменился ароматами еды — пахло поджаренным хлебом и чем-то мясным.

— Амарилл? — раздался голос Жени из кухни. — Ты всё? Будешь чай или кофе?

— Чай, если можно, — ответил я, идя на звук её голоса.

Я вошел в кухню и замер на пороге.

Женя стояла ко мне спиной, у столешницы. Она успела переодеться. Вместо джинсов и свитера на ней теперь была домашняя одежда — что-то розовое,