не унывающий Толик попросту уставал от вечной пилящей его супруги. Юлечка была прекрасной хозяйкой и очень чистоплотной женщиной. Еще и в медицинском институте учиться успевала!

Казалось бы, чудо, а не жена! Повезло Толику!

Но не тут то было. Все хорошо в меру. Юлино патологическое стремление к порядку уже походило на психическое расстройство. Она попросту не могла заснуть, если рубашки в шкафу не были сложены ровненько. А полы молодая жена намывала дважды в день.

— Толя! — говорила Юля мужу, сжав губы ниточкой. — Кружки мы ставим ручкой в эту сторону. Запомни, пожалуйста. Уже в который раз за тобой переставляю!

— Уточни, Юленька! — пытался перевести разговор в шутку молодой супруг. — На юг или на юго-запад ручкой ставить? Я запишу, пожалуй, а то вдруг забуду. А волосы мне как следует правильно зачесывать? На ту сторону или на эту? Как там полагается в кодексе семейной жизни?

— Придурок! — шипела жена и уходила на кухню, хлопнув дверью.

— Ненормальная! — не оставался в долгу Толик. — Совсем уже свихнулась на своих кружках! Вся в свою мамашу! Та у меня вообще руки перед обедом проверяла.

И, одевшись, молодой муж уходил на улицу. А Юля, вдоволь нажаловавшись соседкам на кухне на молодого супруга, возвращалась в комнату и сидела там одна, глядя на идеально вытертый стол и ровнехонько стоящие кружки. Позже до нее стало доходить, что лучше бы сбавить обороты.

Все же приятнее валяться на не идеально застеленной кровати с молодым мужем, чем, сидя в стерильной барокамере, в одиночестве натирать до блеска чашки. Но она уже, что называется, вошла во вкус и ничего поделать с собой не могла. Так жила всю жизнь ее маменька, и юная Юленька невольно переняла ее манеру общения с мужчинами.

Вечером, чуть остыв, супруги обычно мирились.

— На, ешь… — мирно пододвигала Юля мужу тарелку с ужином.

— Спасибо, — отзывался незлобивый Толик. — Доем — приколочу твою полку. Только не злись.

Но на следующий день все повторялось опять.

— Нафига я женился так рано, идиот? — схватившись как-то за голову, сказал мне Толик.

В тот вечер мы просто прошвырнулись по городу втроем: я, Толик и Мэл. Как в старые добрые времена. В пивной мы собраться не решились. Был, кажется, четверг, и Юля устроила бы мужу головомойку, учуяв пивной запах в «неположенный» день.

— Зря я Эдика не послушал, — вздохнул приятель. — Помнишь, ты еще мне говорил…

Я помнил. В тот вечер мы с Толиком разругались вдрызг. Я орал, что он — дебил и идиот, раз решил в двадцать лет связать себя по рукам и ногам. А он обозвал меня ловеласом, у которого «одно на уме». Помню, Толик еще тогда сжег штаны, в которых намеревался делать предложение своей невесте… А меня посетило нехорошее предчувствие.

— И не надо меня слушать, — возразил я. — У тебя самого голова на плечах. Живи своим умом.

— Притретесь еще, — философски заметил Мэл. — Говорят, так поначалу часто бывает. Разные характеры, разные привычки. А потом как-то живут же люди…

— Тебе-то откуда знать? — мрачно заметил Толик и нервно поглядел на часы. — Пойду я. Если к ужину опоздаю — получу на орехи.

Вчера субботний вечер у молодой пары начался как обычно. Толик позвонил с вахты завода в общагу, где когда-то жили мы с ним и Мэлом. Теперь Толику с молодой женой выделили там комнату в семейном блоке. Толик осторожно сообщил молодой жене, что задержится, и приготовился слушать ответную реакцию.

Юля поморщилась, но не возражала. Сама же разрешила мужу раз в неделю с приятелями посещать пивнушку! Он вообще в последнее время домой не спешил.

— Ладно, — равнодушно сказала она. — Но в десять вечера чтобы был дома!

Однако когда Толик не объявился ни в десять, ни в одиннадцать часов вечера, ни даже ближе к полуночи, она заволновалась.

«Наверное, взял трехлитровую банку и в общагу к Эдику с Мэлом пошел», — рассудила она, решив не изматывать себя тревожными мыслями. — «Объявится, никуда не денется».

А позже Юля, измотанная нудными парами в институте, подготовкой к лабораторке и натиранием полов в комнате, сама не заметила, как отрубилась — прямо за столом. Очнулась она, когда уже начало светать. Едва дождавшись, пока начнут ходить поезда в метро, она мигом оделась и полетела в нашу с Мэлом общагу — искать заблудшего супруга. Она была уверена, что он тут.

— Морги, больницы не обзванивала? — спросил я и тут же пожалел, что задал этот вопрос.

Юля ошарашенно посмотрела на меня, а потом рухнула прямо на пол у стены и заголосила, точно деревенская баба.

— О-хо-хонюшки! Это ж я во всем виновата! Зря я его пилила!

— Дошло наконец! Да тише ты! — я поднял ее и обеспокоенно оглянулся по сторонам.

Кажется, тихо. Даже из нашей комнаты никто не выглянул. Измотанные студенты спали без задних ног, используя выходной, чтобы вволю поваляться в кроватях.

И тут меня осенило. А что, если?

— Знаешь что? — сказал я, аккуратно поддерживая готовую снова рухнуть на пол Юлю за локоток. — Ты… это… давай-ка, умойся и подожди меня внизу, хорошо! Есть у меня одна мыслишка…

— Мыслишка? — уцепилась за мою руку Юля, глядя на меня полными надежды глазами. — Ты что-то знаешь? Говори!

Я вывернулся из ее цепких пальцев и сказал, немножко поворчав для вида:

— Не уверен, что знаю, но есть предположения. Жди, говорю. Через пять минут буду. Ек-макарек, даже позавтракать не дала. С тобой и Толиком не соскучишься.

* * *

Сидя рядом с встревоженной Юлей в почти пустом вагоне московского метро, я подумал: а почему бы и нет? Почему бы не наведаться на всякий случай в свою съемную квартиру? Лехи там точно нет — он еще даже не родился.

Если я правильно помню свой сегодняшний сон, то среди гостей, пришедших к Тютькину Д. В. и его супруге, был и Толик с женой. Молодой, но уже начавший немного «сдавать» Толик. Видимо, устав от бесконечных скандалов дома, он, едва дожив до тридцати, уже привык искать утешение на дне бутылки. И, кажется, делал он это часто не один, а в компании с Тютькиным…

А вдруг мой сегодняшний сон, где я нежданно-негаданно оказался на сабантуе по поводу покупки новой румынской стенки — вовсе