Я уже заканчивал гладить брюки. Тьфу ты, блин! Опять блестят, как сопля на солнце. Так острый на язык Толик говорит. Так я и не научился нормально обращаться с утюгом и мокрой марлей. В своей жизни до попадания в СССР я, признаться, утюг не брал в руки ни разу в жизни.

Всю работу по дому — стирку, глажку и прочее — всегда делала домработница. Каждый день, просыпаясь, я видел на стуле чистую и аккуратно сложенную одежду. А грязную просто скидывал у кровати. Будет пылесосить — заодно и подберет.

Но здесь никаких домработниц не было. Не было их и в той жизни, которая началась у меня после возвращения из СССР в 2025-й. Там, конечно, было проще. Не хочешь носить брюки — к твоим услугам спортивные штаны или джинсы. Их гладить не нужно.

А здесь я, простой советский студент, о модном спортивном костюме или настоящих штатовских джинсах мог только мечтать… Поэтому и гладил брюки. Мы вообще все одевались очень похоже: что я, что Мэл, что Толик… Цвета рубашек только отличались, и то не намного.

— Ты, я смотрю, повеселел! — с удовольствием констатировал Мэл. — Аж светишься! Ну что, погнали?

— Погнали… Нас Дениска на выходе из метро должен ждать.

Настроение у меня и впрямь было приподнятое — впервые за последнее время. Мне нравилось ощущать себя студентом. Будто Шурик из «Наваждения». Шагая рядом с длинноногим Мэлом на остановку, я представлял, как войду в большой холл института, потеряюсь в толпе других таких же первокурсников… Буду с интересом рассматривать учебники, получу студенческий билет. Буду сидеть на парах — скучных и не очень, делать лабораторные, сдавать сессию…

Странно как-то… Раньше, когда я был студентом, меня все это не привлекало вовсе. Я считал, что вышка — это для дурачков-задротов, которые готовы потратить свои золотые годы на то, чтобы глотать пыль в аудитории. А тут даже как-то проникся. Может, это потому, что я в СССР?

Я шел в одной легкой рубашке и брюках, несмотря на то, что на улице было не то чтобы очень жарко. Я не форсил — просто свою осеннюю куртку я, растяпа, так и забыл забрать у Саши. А телефон общежития я не стал у нее спрашивать.

Атмосфера вокруг была праздничной. То и дело я встречал школьников — октябрят и пионеров. У девочек были строгие коричневые платьица, а у мальчиков — пиджаки, похожие на гимнастерки, брючки и фуражка. Точь-в-точь дореволюционные гимназисты!

Те, кто помладше, выглядели очень серьезно — торжественно несли ранец за спиной и держали перед собой букеты. А старшеклассники шагали просто, не торопясь. Весь их вид говорил: «Не очень-то и хотелось еще год за партой чалиться».

Зарплаты у меня теперь, к сожалению, не будет. Зато будет стипендия — рублей тридцать пять. Или даже сорок! Не разгуляешься, конечно, но и с голоду не помрешь. На кино и вино точно хватит. И на «поесть» останется.

Правда, в кино я теперь ходил или один, или с Мэлом. Толик практически неотлучно находился при своей молодой жене. У Дениски тоже, кажется, завелась какая-то пассия. Он во время перерыва на заводе все время бежал вниз — позвонить кому-то по телефону. А когда разговаривал, у него было такое блаженное выражение лица на морде, что сомнений не оставалось — у него появилась барышня.

Поговорить с Настей у меня так и не вышло. Я пытался было звонить ей — и из общежития завода, и с автомата. Но всякий раз к телефону подходила ее тезка — мама. А я теперь был для нее исключительно «паршивец», а не «Эдик, как дела? Забегай на чай!». Поэтому я просто вешал трубку, едва услышав ее надменное: «Алло-о!».

Я очень скучал по Насте. Но сделать ничего не мог. И очень ругал себя за то, что ничего не могу сделать. Поговорить с ней по телефону мне точно не дадут. А заявляться на порог — и вовсе не стоит. Если верить Настиной маме, она уже однажды отходила мокрой тряпкой моего двойника. Чего доброго, и для меня тряпки не пожалеет.

На Эдика я, признаться, даже был немножко зол. Ну прятал бы он свои «резинки» получше, что ли? И не было такого геморроя. Растяпа. Неужели не ясно, что хранить такие вещи надо за семью замками?

Хотя откуда набраться хитрости и жизненного опыта двадцатилетнему пареньку, родившемуся в тридцатых и живущему в стране, где слово на букву «с» некоторые, наверное, и получив паспорт, не слышали…

— Здорово, братяги! — привычно приветствовал нас Дениска, теперь уже — не коллега, а однокурсник.

Он уже ждал нас у метро. У «малого», как мы его звали между собой, тоже было прекрасное настроение. Парнишка вовсю радовался началу нового этапа в жизни. Брюки, в отличие от меня, у него были отглажены просто великолепно. Мама, наверное, постаралась. Ботинки блестят. Даже волосы аккуратно зачесал мокрой расческой. Гели-то еще не завезли к нам пока…

— Погнали сразу? — посмотрев на часы, предложил Дениска. — Времени не так уж и много. Шевелить надо батонами.

— Откуда у тебя часы? — изумился я. — Раньше вроде не было. Мама подарила на поступление?

— Еще чего! — обиделся Дениска и гордо добавил: — Сам себе купил! Не мужик я, что ли? Пусть с сегодняшнего дня на этих часах отсчитывается моя новая жизнь!

Эх, знал бы я заранее, что будет дальше… Но ни я, ни Дениска, ни Мэл тогда этого не знали…

— Ну что ж! — бодро сказал Мэл. — Погнали, так погнали! Жаль, Толика с нами нет.

— Толик у станка, качество продукции повышает! — подхватил Дениска. — Я ему предлагал с нами попробовать поступить, а он — ни в какую. Жениться, говорит, мне пора.

Я вздохнул. Простодушный, честный и искренний Толик привык жить так, как жили его родители. Как жили многие вокруг в СССР: женились на однокласснице или девчонке с работы. Или просто на той, с кем первый раз поцеловались. Считалось, что так принято. А то, что принято в обществе — то и хорошо.

Вот и хлебает теперь наш молодожен ложкой семейное счастье по самое «не хочу». Даже когда я уже выносил свои последние манатки из общежития, было слышно, как они с Юлей переругиваются на кухне.

— Совсем, кажется, замучила его молодая женушка! — озабоченно сказал Мэл, проходя через турникеты в метро. —