поставил кружку. Прямо на раскрытую тетрадь. Чай качнулся и плеснул через край, на обложку и угол страницы.

— Саня!

— Чего?

— Ты не смотришь, куда ставишь! — Ксюша выхватила тетрадь и промокала угол рукавом. — Тут вся клиника записана!

— Да не пролил же! Капнул чуть. Че ты начинаешь-то сразу?

— «Капнул»! На систему!

— Да высохнет твоя система!

Перепалка пошла по классической схеме, с повышением на полтона на каждой реплике. Денисов, сидевший в углу дивана с реестрами, наблюдал за процессом с интересом энтомолога.

— А я с ней согласен, — сообщил он в паузе.

— Ну вот ты туда же, — обиделся Саня.

— Констатирую факты, — Денисов загнул палец. — В прошлом месяце ты чуть не утопил в поилке мой телефон. На той неделе уронил в лоток свежестерилизованный скальпель, и Смолина стерилизовала заново. Сегодня тетрадь. У тебя, Александр, руки золотые, но крепятся они непредсказуемо.

— Руки-крюки, ничего не крюки… — забурчал Саня.

Приговор по основному делу вынесли единогласно, ответственное лицо отправляется в ссылку, в новое крыло, стирать текстиль. Прямо сейчас, не дожидаясь высыхания системы.

Постирочная встретила Саню чистотой. Промышленная стиральная машина с верхней загрузкой, зверь на полтонны белья, занимала половину помещения, и рядом на полке выстроились бутыли профессиональной химии. Саня, продолжая дуться на весь белый свет, покидал в барабан подстилки и полотенца, утрамбовал, взял бутыль моющего концентрата.

Инструкция на бутыли предписывала полколпачка на загрузку.

Саня отмерил полколпачка, вылил и пристроил открытую бутыль на край машины. Два раза тянуться к полке было лень. Взгляд его упал на пол: у ног, отбившись от общей кучи, лежало одинокое полотенце.

— Зараза такая, — пробурчал он себе под нос.

Саня нагнулся за беглецом, подобрал, выпрямился с чувством наведённого порядка, и на выпрямлении локоть нашёл бутыль. Ту самую. Которую под этот локоть он определил своими же руками полминуты назад.

Булькнуло.

Саня посмотрел в барабан. Достал бутыль. Бутыль была легче на половину.

Некоторое время ответственное лицо взвешивало варианты. А потом махнуло рукой.

— А. Похрену. Лучше отстирается.

Крышка захлопнулась, кнопка «Старт» была нажата и Саня ушёл в старое крыло дуться в комфортных условиях.

Машина набрала воду и загудела.

* * *

За следующие три часа я перепробовал на Макарыче весь переговорный арсенал, накопленный за две жизни, арсенал показал себя блестяще. В том смысле, что блестяще не сработал весь, до последнего приёма.

Прямота, я нашёл хозяина у вольеров и сказал открытым текстом, что заплачу любые деньги, назовите цену.

— Погодите, — сказал Макарыч. — Поилка потекла.

Он чинил поилку сорок минут, а я подавал ему ключи.

Дипломатия, я зашёл через хозяйство. Похвалил подогрев поилок, потому что решение с тэнами того стоило, спросил про настилы, и здесь Макарыч неожиданно ожил.

Про настилы он рассказывал подробно, со знанием и даже с жаром, про сырость, про то, что грелень мёрзнуть не должен, потому что грелень, который мёрзнет сам не может греть, у него всё тепло своё, кровное.

Я слушал и мотал на ус, материала здесь было на хорошую статью. Но стоило мне на выдохе свернуть к покупке…

— Погодите. У Матрёны бок чешется.

Мы пошли смотреть бок Матрёны, самой крупной самки. Смотреть вышло условно, вблизи Матрёна не далась, отползла под настил и развернулась к нам другим боком, а с трёх шагов, на весу, ничего криминального я не увидел, о чём и доложил.

Макарыч покивал без выражения, мазнул в сторону настила чем-то самодельным из банки и вернулся к делам. Взгляд с содержанием я от него всё-таки заработал, меня проверяли. Чем кончилась проверка, по его лицу было не прочесть.

Деньги на стол, грубый жест из прошлой жизни, но там он не подводил ни разу. Я выложил на верстак у сарая наличные, сумму, за которую в городе покупали подержанный автомобиль. Макарыч посмотрел на купюры так, как смотрят на опавшие листья. Осень, ну лежат, ну бывает и пошёл дальше со своим ведром.

Между заходами со мной происходило то, чего я не планировал. Я втягивался. Придерживал доски, пока он прибивал. Подавал инструмент, засыпал корм, придержал калитку вольера, пока внутрь закатывалась колонна с выгула. Хуторской быт всасывал гостя незаметно, часам к двум я поймал себя на том, что стою в чужом сарае с рубанком и мне хорошо.

А ещё я поймал главное. За три часа Макарыч ни разу не назвал зверей товаром. Он, кажется, вообще не понимал концепции продажи живого существа. К трём часам я решил спросить в лоб, потому что лоб оставался последним неиспользованным инструментом.

— Макарыч. Вы продадите или нет?

Макарыч посмотрел куда-то за моё плечо, взглядом человека, которому задали вопрос на иностранном языке.

— Погодите, — сказал он. — Маленьких взвешивать пора.

Взял с полки старые чашечные весы и ушёл.

Я остался посреди двора один. Впрочем, ненадолго, самый мелкий грелень подкатился к моим ногам, примерился и без всякого спроса полез мне за пазуху.

Проник под куртку, развернулся там, устроился и заурчал. И вот что было странно, злости не находилось. По всем законам жанра мне полагалось злиться на потерянный день, а я стоял посреди чужого двора с чужим зверем за пазухой и испытывал к хозяину что-то вроде профессионального почтения.

Через сорок лет к этому человеку в засаленной куртке будут записываться в очередь на годы вперёд, и, глядя на его поилки с подогревом, я понимал за что.

Старик внутри меня, повидавший переговоров больше, чем иные прожили лет, признал поражение по всей форме. Макарыч не был жадным, вредным, не хитрым. Он просто жил в другой системе координат, и все мои векторы в его системе равнялись нулю. Сделка стояла в глухом тупике.

Уже двинувшись к калитке, я бросил последний взгляд на вольеры и споткнулся об этот взгляд сам. У дальнего настила лежала Матрёна. Здоровый грелень греется растёкшись, всей площадью, я насмотрелся на это за день до сытости. Матрёна лежала собранно, подобрав бок, тем особым щадящим образом, каким укладываются звери, у которых болит.

С трёх шагов и на весу я этого не увидел. А оно там было.

* * *

Стирку Саня пошёл снимать после полудня, вдоволь наобижавшись и подобрев.

Дверь постирочной открылась на треть и упёрлась. Саня надавил, просунул голову в щель и оказался лицом к лицу с белой упругой стеной.

Плотная пена стояла от пола и выше человеческого роста, она заполняла постирочную целиком,