Извлекали её вдвоём, за задние ноги, и Нюша, мыльная от пятачка до хвостика, всем видом выражала намерение вернуться в этот лучший из миров. У границы старого крыла её принял Пуховик, придержал лапой и водворил в стационар с непреклонностью пограничной службы.

Десант, к слову, попытался повториться. Через десять минут после водворения в стационар Нюша предприняла второй заход, ползком, вдоль плинтуса. На этот раз Пуховик снял её с маршрута на середине холла и невозмутимо принёс ее обратно, за шкирку. Мыльный след от первого захода на нём самом при этом держался до вечера, и барс с пеной на боку, несущий в зубах мыльную свинью, вошёл бы в любую хронику этой битвы центральным кадром, будь у кого-нибудь свободные руки для съёмки.

Феликс командовал сверху.

Комендант кружил над полем боя, корректируя огонь и волокуши, увлёкся, снизился и на развороте зацепил крылом пенный гребень. Дальнейшее командование велось с обледеневшим от мыла хвостом, что не сбавило начальственного тона ни на йоту.

— Победу над стихией занести в протокол! — требовал он, отряхиваясь на лету. — Отличившихся представить! Хвост коменданта считать боевой потерей!

Последний очаг сопротивления держался в самой постирочной, где пена стояла по пояс и сдаваться не собиралась. Туда ушли Петрович с опрыскивателем и Любовь Степановна со шваброй, из-за двери доносилось только деловитое шипение нейтрализатора вперемешку с «та куда ж ты лезешь, зараза мыльная», реплика адресовалась пене, но Петрович на всякий случай каждый раз оборачивался.

К шести пена была побеждена окончательно. Трап дожёвывал последние ручьи, коридор был в мыльных разводах, промокшая насквозь команда стояла в мыле по локоть, усталая и непобеждённая.

Денисов посмотрел на часы. Потом на коридор.

— Шеф думаю будет к семи, — озвучил он. — Плюс дорога за городом, минус пробки. На зачистку у нас час с небольшим. Впритык.

* * *

Дом Макарыча объяснял хозяина лучше любых слов.

Внутри было бедно и фанатично чисто. Стол, лавка и вымытый до белизны пол. А по стенам, там, где в других домах висят ковры и фотографии, висели таблицы. Самодельные, расчерченные от руки, графики веса по месяцам, схемы кормлений, родословные с линиями и пометками.

Отдельной колонкой висели погодные записи за годы. Я шёл вдоль этих стен и понимал, на что смотрю. Передо мной висела селекционная работа потрясающего уровня, двадцать лет методичного, дотошного, одинокого труда, записанного в тетрадки. Через сорок лет это назовут научной школой и будут защищать по этим тетрадкам диссертации. Пока это называлось «чудак с хутора».

Я задержался у одной таблицы, родословной с пометками в три цвета, и Макарыч, заметив мой интерес, объяснил систему без просьбы, красным, линия по теплоотдаче, синим, по характеру, простым карандашом, по здоровью, и скрещивать можно только там, где сходятся все три. Система была самодельной и безупречной.

В прошлой жизни я читал методички, написанные хуже, за авторством людей со степенями.

Чай Макарыч заваривал в эмалированном чайнике, разливал в разнокалиберные кружки, за чаем он заговорил. Связными абзацами, негромко, глядя в кружку.

Про то, как двадцать лет назад ему, тогда ещё совхозному механику, отдали первого греленя, полудохлого, списанного с чьего-то развалившегося хозяйства: забирай, всё равно не жилец.

Он выходил не жильца на печке, каше и на упрямстве, и не жилец прожил у него четырнадцать лет, обогрев за эти годы всех, кого стоило греть в округе. От него и пошла линия.

Вся стена родословных начиналась с одного списанного зверя, и звали его, как выяснилось, Батон, потому что других слов у механика тогда не нашлось.

Про то, как над ним смеётся район, беззлобно, но давно. Про то, как дважды приезжали покупать, один раз дачники, «ребёнку зверушку», второй раз человек с деньгами, для подарка кому-то. Обоим он отказал и объяснил мне почему, теми же словами, наверное, что и им:

— Руки не те. Угробят животину. Дачники через месяц наиграются, а у грелени сердце привязчивое, он от тоски перегорает, буквально, изнутри. А тот, с деньгами, он его как вазу брал. Вазе всё равно, кто её держит. Греленю, нет.

Он отпил, помолчал и посмотрел на мои руки, лежавшие на столе.

— А у вас руки те. Вижу. Свой. Матрёну выходил. Забирайте двоих. Кого именно, пусть сами выберут.

Вот так. Без торга, условий и цены. Весь мой дневной арсенал, от прямоты до денег на верстаке, проиграл одному вскрытому гнойнику, и это было самое справедливое поражение переговорщика, какое я знал.

— Кого сами выберут, — повторил я. — Как это делается?

— Просто. Садитесь во дворе. На землю. Не подзывать, не манить, руками не хватать. Ритуал выбора выглядел так, я сидел посреди двора прямо на земле, чувствуя себя нелепо, а вокруг шло совещание. Грелени сползлись в круг и совещались по-своему, урчали на разные лады, толкались боками и менялись местами. Один раз всё поголовье разом посмотрело на меня, и я почувствовал себя кандидатом на собеседовании.

Совещание шло минут десять и, судя по накалу урчания, было непростым. Дважды от круга отделялись разведчики, подкатывались ко мне, прикладывались к ботинку, снимали показания и возвращались с докладом.

Один раз в центре круга случилось что-то вроде голосования, все шестеро развернулись мордами внутрь и хором заурчали, на разных нотах, пока ноты не сошлись в одну.

Потом от круга отделились двое.

Первым, разумеется, прикатил мелкий хулиган, знакомый мне по подкладке собственной куртки. Он не стал тратить время на протокол, подошел и полез за пазуху, на обжитое место, урча с интонацией «я тут уже прописан». Второй подошла солидная, основательная тётка-грелка. Она оглядела меня снизу вверх, приняла решение и улеглась мне на ногу всем своим авторитетом.

— Эти, — кивнул Макарыч, и в голосе его была законная гордость селекционера, у которого поголовье не ошибается.

Оформление сделки перевернуло мои представления о документообороте. Макарыч достал тетрадку в клеточку, такую же, что висели на стенах, и выписал мне документ, какого я не видел ни в одной сделке двух жизней: договор-инструкцию, пункт за пунктом, вслух проговаривая каждый. Кормление, по возрастам и граммам. Взвешивание, еженедельно, с записью. Фото в мессенджер раз в неделю, «живое, не постановочное». Право навещать без предупреждения. Обязанность звонить при любом чихе.

— Это опекунство, — сказал он, вручая мне листок. — Продать их нельзя, вещей тут нет. Отдать в правильные руки, можно.

Деньги он взял нехотя, не пересчитывая, свернул и сунул в