один настоящий. В нём бушевало натурально пламя Дара, даже я бы не сказал, что совсем уж грязное. Нет, ну коптило сильно… Но я его не чувствовал как последнюю гниду, скорее, как… не знаю… как змею, например. Как сильную хищную машину смерти, которая не для радости убивает, а пожрать. И пока Рэнг нас разглядывал как-то даже плотоядно, его этот некромант мне почти улыбнулся. Понимающе так.

Зато среди его свиты были такие, что улыбались. Сально. Учуяли благодать — и их так растащило, что они даже особой разницы не делали, между принцессами и Лэриком: всех троих высочеств облизали бы с головы до ног перед тем, как сожрать.

А Вирелла, мне кажется, растерялась. Потому что по протоколу, наверное, полагалось бы обняться и порыдать, если не с Рэнгом, то с Лигной, которая стала вдовствующей королевой. Но Лигны на перроне не было, а обниматься и рыдать с Рэнгом казалось совершенно невозможным. Легче с крокодилом обняться и поплакать.

Рэнг осклабился и сказал:

— Как я рад вас видеть, дорогая тётушка. Получилось так досадно и печально… батюшка вот умер, а как бы он тоже порадовался…

Вирелле стало худо. Просто ощутимо худо: дома-то упыри были свои, они её не трогали, она сама могла их натравить… а тут… тяжело впервые видеть упыря не со стороны хвоста, а со стороны оскаленной морды. Когда с клыков капает слюна, да ещё и с кровью, не дай Бог…

Принцессы обняли её с двух сторон. Рошер стоял рядом, почти смирно, как гвардеец в карауле. Рэнг любовался сценой, как живописным полотном.

— Может, хватит глазеть? — спросил Лэрик мёртвым голосом. — Матери тяжело разговаривать. Она всерьёз жалеет дядьку, она его любила. У вас есть место, где дама, которая больна от горя, могла бы отдохнуть с дороги?

— Лэрик, моя радость! — воскликнул Рэнг, а его рожа стала просто неприлично плотоядной. — Как ты вырос, надо же… зубки прорезались, да, белый принц? Рад тебе даже больше, чем кузинам, если это возможно…

— Ага, — сказал Лэрик. — Я тебе тоже страшно рад, ля-ля-ля, что там полагается по этикету, а сейчас вели мотор подать, матери плохо.

— Вы, белые, храбрые… — протянул Рэнг почти глумливо. — Храбрые и глупые. Фамильное.

И только тут меня учуял. Чутья вообще нет или отбито оно — по-моему, он не на Дар, а на мою физию отреагировал. Я чуть-чуть потерял контроль.

А Рэнг испугался. Вот реально: он не ожидал. Психанул. И так — раз! — обернулся к своему некроманту в гражданском, резко.

И тот ему что-то сказал еле слышно. Я не расслышал, во всяком случае.

— Ладно-ладно, — громко сказал Рэнг, — я всё понимаю. Пройдёмте к моторам, конечно.

Попытался благодушничать, но вышло фальшиво.

А некромант его улыбнулся мне уже откровенно. И весело: яркие зубы блеснули. И подмигнул.

Сильно меня удивил. Моим — вообще нашим — союзником не мог же быть никак. Но ладно: я ему немножко кивнул и улыбку так… обозначил.

А Лэрик, пока мы шли к моторам, незаметно нашёл и сжал мою руку. Его благодать отдавала горючкой и пеплом. Я спиной чувствовал принцесс, холодную звёздную ярость Глейзы и панический ужас Ильсоры, и думал: я ведь убью за них. Всерьёз. Никакой я не беленький птенчик. Если понадобится — буду драться с чётким и прямым намерением: убить гада, который творит зло.

В частности — который творит зло моим августейшим. Но есть ощущение, что не только им.

Как человека тяжело вылечить, вдруг подумал я. Ярко вспомнил, как Лэрик и Глейза лечили Аглира, их напряжённые осунувшиеся лица. Даже если на то Божья воля, даже если Господь помогает — как тяжело…

И как просто убить.

Огоньки свечей…

У меня душу резало, что спины девушкам и королеве прикрывают наши охранники-простецы. Страх за августейших и за Рошера, страх.

А ещё понимание и тихая ненависть.

Моторы у них были — чёрные «сполох-мотор» слегка уже устаревшего образца. Не в старом стиле, а старых моделей — широченные и без верха, двигатели слабоваты. Отчим называл такие «представительская калоша». Были неистово в моде лет пять назад, когда на таком же, только сливочно-белом, разумеется, любил выезжать Иерарх, приветствуя паству. Очень удобные для выпендрёжа калоши.

Но самое интересное — не моторы, конечно, а толпа, которая при виде Рэнга восторженно завопила и потянулась. Его оцепление их прямо силой сдерживало, жандармы держались за руки и спинами напирали, чтобы добрые подданные их не снесли, а добрые подданные лезли вперёд изо всех сил. У девиц вид был совершенно одержимый.

Лэрик быстро взглянул на меня, а я только чуть пожал плечами — я сам обалдел. У меня только было такое чувство, что благодать, помноженная на одержимость, тут совсем крыши посносила, как ураган. Какая-то тётка рыдала и тряслась, юные девушки с совершенно безумными лицами визжали так, что уши закладывало — и толпа ревела, как голодный зверь.

У нас-то бывало страшновато смотреть… здесь — не страшновато, а прямо жутко.

Но, судя по тому, как Рэнг встал в моторе и сделал им всем ручкой, улыбаясь во все зубы, сколько имел — ему всё очень понравилось. Прямо очень.

А мне понравилось, что у него хватило ума подать нам отдельный мотор. «Калоша» была широкая, мы кое-как разместились там, но эта теснота успокаивала даже королеву.

Хотя мы, конечно, смотрелись совсем не представительно. Кильки в банке. Хорошо, что принцессы такие тоненькие.

Рошер с переднего сиденья повернулся к нам, насколько смог.

— Держись, сюпруг, — сказал Лэрик. — Всё только начинается.

Глава 9

Мы ехали по городу — и никаких, ровно никаких признаков траура не видели. Вообще.

Кортеж проезжал по улицам, увешанным флагами и плакатами сплошь — и на тротуарах стояли густые толпы народу. Под колёса моторов швыряли большие белоснежные хризантемы — размером с бомбу, заметил Рошер — и пучки мелких роз. На площади, по которой проезжал кортеж, на ратуше висел репродуктор и из него гремел торжественный марш с лязгом и звоном. На широком проспекте, по которому моторы двигались втрое медленнее, чем могли бы, толпа скандировала: «Рэнг с мечом! Рэнг с мечом! Побеждать! Побеждать!» — и я заметил пацанят лет десяти или меньше того в гимназической форме, ужасно похожей на военную.

— Меня тошнит, — пожаловалась Ильсора, прижатая ко мне боком. — Воняет: пыль, горючка…

— Держись, леди Ильсора, — сказал я тихонько.

Я чувствовал, что её благодать ушла куда-то внутрь тела, как вода в песок — осталось только чуть заметное дрожание света над ней. Ильсора даже паниковать перестала — слишком устала для этого.

— Мерзость, — негромко сказала королева. — Что они со столицей сделали? Мерзость.

Нам очень