очень уютный вечер: все рядом, потихоньку чем-то заняты… то самое состояние, когда молчание не мешает.

Я даже вспомнил, как зубрил закон Божий вечером в нашей маленькой гостиной, а мама под лампой вышивала воротничок белыми и серебряными нитками…

Даже горло перехватило на миг. Но я подумал, что с мамой уж точно всё хорошо и будет хорошо — и выдохнул.

Мы подъехали к границе Заозерья, когда было уже совсем темно. Снова за окнами летели леса и леса, а небо ясное-ясное, прозрачное, как летом, звёзды гроздьями… До обещанного Лео полнолуния несколько дней. Зато как раз пора осенних звездопадов. Мы даже погасили лампы в купе и опустили окно, чтобы посмотреть на небо — и ветер в купе рванулся почти по-летнему тёплый.

И звезда сорвалась и чиркнула светлый след, сгорая. А следом — ещё одна…

— Обязательно победить, — сказал Лэрик и хихикнул.

— Зря вслух, — сказал Рошер авторитетно. — Когда мысленно, вернее сбывается.

Вот тут мы и почувствовали, что поезд замедляет ход. Высунулись в окно: впереди электрические огни. Граница проходит по лесу, а на железке — пропускной пункт.

Почему-то меня кинуло в жар. Дар. Под рёбра, в грудь, выше — вспыхнули щёки.

Поезд остановился.

— Что ты, Валиен? — спросила Глейза.

И почти тут же началась какая-то суматоха в вагонном коридоре. Кто-то грохнул дверью в тамбуре, шаги, голоса, много… и в наше купе влетела Ильсора.

Рошер включил лампу.

Ильсора захлопнула дверь и подпёрла спиной. У неё лицо было белое, глаза казались чёрными, а не синими.

В ужасе.

— Что случилось, малютка? — спросил Лэрик, и у него тоже дрогнул голос.

— Дядя умер, — еле выговорила Ильсора. — Сегодня утром.

Глава 7

Королева рыдала, обнимая горько плачущую Ильсору. Королева вообще ничего не могла говорить, ей было очень плохо, предельно. Даже благодать Ильсоры помогала слабо: Ильсора почти не светилась, её известие потрясло до глубины души.

Поэтому ими занялась Глейза. Подошла, обняла обеих — и, я думаю, она молилась про себя, потому что я на миг увидел тот самый световой поток через крышу вагона. Глейза лечила их горе, как боль — и похоже, её благодать действовала в полной мере. Через пару минут королева перестала выть и рыдать, выжигая силы, а Ильсора только всхлипывала у неё на груди.

Лэрик, бледный, но собранный до жёсткости, разговаривал с заозерским посыльным, статным мессиром средних лет в красивой куртке, похожей на мундир, даже с погонами, только без всяких нашивок.

— А как дядя умер? — спросил он. — Нам не писали, что болел…

— К сожалению, я не могу вам точно сказать, ваше высочество, — отвечал посыльный почтительно и скорбно. — Мы получили телеграмму, я заказал телефонный разговор со столицей, но, почему-то, разговор до сих пор не состоялся. Очевидно, какие-то проблемы со связью. Я знаю то, о чём нам телеграфировали, и то, что написали в газетах: государь скоропостижно скончался в десятом часу утра. В стране объявлен траур.

— А как здоровье тёти? — спросил Лэрик.

— Нам не сообщали, ваше высочество, — посыльный вздохнул. — Осмелюсь предположить, что вряд ли совершенно здорова. Может захворать от горя… беда-то какая… Ведь никто не ждал… молодой совсем был государь… Мы здесь потрясены все.

— Ладно, понятно, — Лэрик, кажется, уже собрался прощаться, но вдруг передумал. — Мессир, а Рэнг лично нам не телеграфировал? Мне или моей матери?

Посыльный взглянул виновато, развёл руками.

— Простите, ваше высочество. Ни о чём таком мне не известно. Мы получили телеграмму из министерства международных отношений, мне было приказано вам сообщить. Там указывалось, что его высочество особым распоряжением приказывает моим людям сопровождать вас до столицы. И всё. По крайней мере, к этому часу.

— Ну… хорошо. Благодарю, — Лэрик подал посыльному руку, и тот просветлел лицом. — Мы ещё не отправляемся. Я подумаю. Отдохните. Кавойе хотите?

Посыльный чуть не прослезился. Он устал, нервничал — и благодать Лэрика ударила ему в голову, как эль. Лэрик сделал знак проводнику:

— Пожалуйста, угостите мессира кавойе. Горячим. Ночь холодная, всё-таки… капельку рома можно, да? Мы вам благодарны, мессир, отдыхайте.

И кивнул нам с Рошером.

— Пойдёмте в купе к матери. Поговорить надо.

Но Глейза вышла в коридор и прикрыла дверь в купе.

— Не надо туда. Они спят, я их погрела немного. Мама совсем… плохо ей.

— Ясно, — Лэрик даже, кажется, обрадовался, что королева не будет участвовать в разговоре. — Значит, мы решаем. Что делать будем? Едем или не едем? Кузен даже не мяукнул в нашу сторону. Не ждёт?

— Сопровождать приказал, — сказал Рошер. — Зачем нас сопровождать-то? У нас есть охрана…

— Хоть бы два слова написал, — фыркнул Лэрик. — Наподобие: скорблю, там, вместе с вами, ля-ля-ля… Ладно, не мне, но матери-то… У неё брат умер же.

— А можно вернуться, да? — спросил я.

— Мама не простит, — сказала Глейза. — Нас там, похоже, не с оркестром ждут, но мы приедем на похороны. Мама дядьку всю жизнь очень любила. Если ей не дать попрощаться…

— И потом, — сказал Лэрик, — всем должно быть понятно: мы возвращаемся — и Валиена грохнут уже на вокзале. Второй раз они промашку не сделают, будьте спокойны.

— А так мы едем в гости к Рэнгу, — кивнул Рошер. — Которого даже добрая малютка упырём считает.

— И который уже точно попробует открутить тебе голову, — сказал Лэрик. — Ты ж ему мешаешь… а тормозов у него теперь нет, ну вот чувствую я так, хоть режь! Мы туда приезжаем — и мы у него в заложниках.

— Я же… — заикнулся я.

— Угу-угу, за нас со всем Заозерьем будешь драться, если что?

— Что же делать? — сказала Глейза. — Я вот ещё подумала… а нас приморцы через границу впустят? Если мы велим развернуться? Они не отметились, но тоже, я думаю, интересуются, что мы будем делать. А наш обратный путь через Приморье прямо сейчас — точно не согласован вообще ни с кем…

— А давайте останемся здесь пока? — сказал я. — Нас же палками не гонят? Может, к утру что-то прояснится.

— Ну вот да, жить тут останемся…

— Вот если бы мы знали… — и Глейза понизила голос до шёпота, — вот знали бы, где держат железных… Может, туда идёт железная дорога? Представляете…

Лэрик мрачно хохотнул:

— Конечно, представляю: рудник, каменоломни, вся эта гнусь… Железка, по которой возят руду оттуда, каторжников туда. И вдруг по этой железке королевский экстренный поезд подплывает! В Сердцах, Розах и коронах! Ведьмаки тут же и рехнутся…

Глейза нахмурилась, но спорить не стала — ну, правда,