- Похоже, - сказал профессор, - твой отец без вести пропал.

Родовое поместье Рэдфордов располагалось высоко на холме в городе Норидж, на восточном побережье Англии. Этот особняк семнадцатого века не выглядел внушительно гордо и не приковывал к себе внимания. Хотя вокруг него росло много деревьев, они не придавали дому уюта, а наоборот, создавали ощущение, что он сливается с природой. Даже сказать, что старый дом "стоял" на этом склоне, откуда открывался далекий вид на серо-голубые воды Ла-Манша, было бы преувеличением. Колин всегда думал, что дом просто безмятежно покоится на своем месте. После более чем двухсот лет, служивших очагом и убежищем для семьи Рэдфорд, его залы еще помнили крики и смех детей этого рода.

Теперь, когда экипаж, что дожидался его у вокзала, медленно поднимался по длинной подъездной аллее к парадному входу, Колин уставился на дом, и в его душе возникли размышления о том, что же на самом деле означают те ленивые образы, что заполняли его сознание, при размышлениях о доме. В отсутствие отца этот дом - что тело без души, неподвижная пустая коробка, ожидающая своего погребения. Он сильно сомневался, что его прибытие сможет вдохнуть новую жизнь в эти камни и балки, ведь он не собирался оставаться здесь надолго, лишь до момента, пока не выяснится, где же его отец.

В отличие от золотой осенней красы, которую он лелеял в Оксфорде, здесь, в Норидже, царила одна сплошная серость. Небо, камни, деревья, преждевременно сбросившие листву, бледные лица горожан и взбаламученная ветром вода канала - все было серым.

Карета встала, и лишь когда Колин выбрался из ее недр и подхватил свой единственный чемодан, тут только до него и дошло, что он воспринимал как должное комфорт, который дарили ему знакомый цокот лошадиных копыт по дороге и мерное дребезжание экипажа. Без него здесь, на холме, единственным звуком, который оставался, был лишь ветер, что, врываясь в щели и карнизы старого дома, стонал с печалью одинокого духа или безутешной вдовы.

К счастью, Колин Рэдфорд в призраков не верил. До университета он всю жизнь коротал в этих стенах, и знает: место безлюдное, да не сказать, чтоб нечистое.

Тем не менее, помялся он чего-то, когда кучер вожжами щелкнул, и карета, словно ускользая от него, покатила восвояси. Звук, служивший ему утешением, стал стихать, скоро и следа от него не останется, лишь только ветер будет править. Лучше уж в дом. Бревна и камни все еще ноют, но да уж какие есть, серые звуки в сером доме в сером городе, зато свои.

Только он к двери пошел, как та вдруг распахнулась внутрь. Колин поднял взор, ожидая увидеть Филгейта или еще кого-то из прислуги, ан нет, силуэт, что предстал перед ним - согбенный и поникший, - принадлежал тому, кто в этом поместье был ближайшим кандидатом в призраки: его бабушка, Эбигейл.

- Ох, и долго же ты едешь, нечего сказать? - произнесла она с укором.

Неполадки на железной дороге задержали его прибытие в Лондон, так что на последний поезд в Норидж он не попал, пришлось ночь в столице куковать, а уж сегодняшним утром ехать. Но неодобрительный тон старушенции и ее суровый взгляд не оставили ему возможности для объяснений. Что хочет, то пусть и думает.

- Я прибыл так быстро, как только смог, - сказал он, неся чемодан в фойе, там его и поставил, а бабушка Эбигейл дверь затворила.

Они стояли друг супротив друга в роскошно оформленном фойе, а вокруг - иконы дурацкие, бывшие страстью его отца, а впоследствии ставшие его характерной особенностью на протяжении многих лет.

- Думаю, надеяться, что он объявится, - произнес Колин, - было бы слишком.

Бабушка Эбигейл головой тряхнула, губы слегка задрожали, видно - за сына боится.

- Ни слуху, Колли, ни духу, - произнесла старуха, да мину свою прежнюю сделала, каменную, что была ему так хорошо знакома. - По всему городу народ рыщет, но пока все без толку - ни весточки не поступало. И тут все обшарили, каждый уголок в доме, и на чердаке были, и в подвале, вот только единственное, что там нашли, - это механизм Эдгара.

Колин нахмурил лоб.

- Какой-такой механизм?

Бабка взмахнула рукой, и в тот миг Колин заметил в ней нечто новое, какую-то хрупкость, что доселе в ней не замечал - то ли это было вызвано страхом, то ли годы свое берут, то ли все вместе.

- Престранное хитроумное устройство из металла с деревом, что за надобность в нем, ума не приложу, так он мне о том ни словечка и не молвил, - произнесла она с явным пренебрежением, хоть и тревога за сына ее не покидала.

- Никогда бы не подумал, что батюшка мой - изобретатель, - давался диву Колин.

- Он приступил к созданию этого устройства в прошлом году, как с тем гадким ирландским медиумом поссорился.

Колина передернуло. Финнеган - проходимец, это ясно, но его отцу, вроде, всегда нравилось общество этого человека. Мужичок этот, похожий на птицу, постоянно кривился, имел маленькие глазки, неестественной формы нос. Он все пытался приучить Колина звать его "дядей Чарли", но в детстве лишь разок-другой ему это удалось, а в юности Колин и вовсе старался избегать с ним встреч.

Он уж больше года в учебном заведении провел, домой только на короткие визиты летом да на Рождество заглядывал, чего ему про Финнегана справки-то наводить. Он даже не ведал, что между его отцом и этим богомерзким ирландцем произошла размолвка.

Возможно, сэр Эдгар-то наш Рэдфорд наконец смекнул, что, что бы Финнеган ни твердил и какие бы представления ни устраивал, его спиритические способности - чистая фикция, а он только уши развесил. Ирландец все пытался помочь сэру Эдгару связаться с покойной супругой, уж больше десяти лет.

- Хочешь поглядеть? - спросила бабка Эбигейл.

Колин нахмурился, недоумевая.

- На что, позволь спросить?

- Ну, на механизм этот, отца твоего, на то, о чем мы только что толковали.

- А не лучше ли мне потратить свое время на участие в поисках? Как считаешь?

Бабушка Эбигейл опустила взор, как будто боялась, что он в ее глазах что-то увидит.

- Может, и лучше.

- И все же? - наседал Колин.

Старуха подняла глаза.

- Бесовская она какая-то, штуковина эта, тревожит она меня, только и всего. В последние несколько недель твой отец проводил там очень много времени, и так бесился, что лучше и не подходи. Пылкий в своих