class="p1">— Что?

Старуха смотрела на меня без страха. Почти безжалостно. Так смотрят на человека, которого уже нельзя защитить ложью.

— Она тоже слышала вещи, — сказала Хель. — Не сразу. Потом. После второй зимы.

— Вы знали ее? — спросила я.

— Я тогда еще была моложе и глупее. Да, знала.

— И что с ней случилось?

Вопрос повис в паре.

Никто не хотел отвечать.

Конечно.

Тогда я выпрямилась сама, высвободилась из рук Иары и повторила:

— Что с ней случилось?

Хель отвела взгляд на белье.

— Ее увезли.

— Куда?

— В столицу.

Я смотрела на нее, почти не моргая.

— По королевскому письму?

Она кивнула.

Вот оно.

Красная печать была не впервые.

— И она вернулась? — спросила я, уже зная ответ.

Хель очень тихо сказала:

— Только портретом.

В прачечной стало холодно.

Не метафорически. По-настоящему. На веревках качнулись мокрые простыни. Над чаном с горячей водой поднялся белый пар — гуще, чем раньше. Томас выругался шепотом и отступил от стола.

Иара резко подняла голову.

— Все назад.

Герд уже разворачивался к двери, рука сама собой легла на нож у пояса.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я и сама не сразу поняла, почему это сказала. Просто почувствовала: если сейчас отступлю, если дам им снова обернуть все в охрану, приказы и молчание, то больше ничего не узнаю.

А знать было нужно.

Сейчас.

Пока ткань еще помнит.

Я шагнула к упавшей простыне.

Иара схватила меня за предплечье.

— Не смейте.

— Там что-то есть.

— Я вижу.

— Тогда отпустите.

— Нет.

— Иара.

Мой голос стал ниже.

Жестче.

Она посмотрела мне в лицо и поняла: если сейчас не отпустит, я все равно вырвусь.

Пальцы разжались.

Я присела и взяла простыню обеими руками.

На этот раз мир не вспыхнул.

Он провалился.

Сразу.

Без предупреждения.

Словно ткань только и ждала, когда я возьму ее всерьез.

Тьма.

Потом — длинный коридор со свечами.

Женщина идет босиком. Я вижу ее глазами. Слышу ее дыхание. Вижу ее руки — они дрожат.

Впереди дверь.

Черная.

С шипастым знаком.

За дверью — он.

Я это знаю еще до того, как вхожу.

Дверь открывается.

Комната круглая, холодная, на полу — линии соли или пепла. Каэль стоит в центре. В маске. Без плаща. Руки в крови по запястья. Не чужой — своей.

Он поднимает голову.

Голос тихий. Усталый. Уже почти сорванный:

Еще можно уйти.

Женщина смеется.

Не весело. Отчаянно.

Если бы можно было, я бы не пришла.

Потом она делает шаг в круг.

Еще один.

И в этот момент он резко, страшно резко шепчет:

Нет. Стой.

Слишком поздно.

Линии на полу вспыхивают.

Что-то в воздухе рвется.

Он срывает маску.

Я не вижу лица.

Потому что видение захлестывает белым светом и болью — такой, будто кто-то выдирает из груди не сердце даже, а имя.

Я закричала и выронила простыню.

Настоящий мир вернулся ударом.

Колени мокрые. Пол холодный. Пар в прачечной стоит стеной. Кто-то держит меня за плечи.

Каэль.

Я не слышала, как он вошел.

Но он был здесь.

Темный. Быстрый. Опасно живой.

Маска на месте.

Руки впились мне в плечи так, будто он не удерживал — проверял, не развалюсь ли на части.

— Что ты видела? — спросил он.

Вокруг никого как будто уже не существовало.

Только его голос.

И моя дрожь.

— Женщину, — выдохнула я. — Она сама вошла. В круг. Вы сказали уйти. Потом — «стой». Потом… вы сняли маску.

Пальцы на моих плечах сжались сильнее.

На секунду.

Очень коротко.

Но я почувствовала.

— И? — спросил он тише.

Я подняла на него взгляд.

Белая маска.

Черная тень за спиной.

Пар.

И сотня чужих глаз вокруг.

— Я не увидела лицо, — прошептала я. — Только свет. И боль. Как будто это не лицо, а разрыв.

Тишина в прачечной стала абсолютной.

Никто не двигался.

Никто не дышал громко.

Каэль медленно отпустил мои плечи.

Повернулся к остальным.

— Все вон.

Герд открыл рот, вероятно, чтобы возразить. Передумал.

Хель отступила первой. Потом Лис. Потом Томас, крестясь на ходу. Через несколько секунд в прачечной остались только мы трое: я, Каэль и Иара.

Пар медленно оседал. Простыни почти не качались.

Я сидела на полу среди мокрого белья и чувствовала себя так, будто меня вывернули наизнанку.

— Это была не случайная вспышка, — сказала Иара. — Она вошла в ткань глубже обычного.

— Потому что связь сорвалась на снятии маски, — глухо отозвался Каэль.

Я перевела взгляд на него.

— Это была та, что сбежала?

Он помолчал.

— Нет.

— Тогда которая?

Пауза.

А потом он сказал:

— Первая.

У меня внутри все оборвалось.

— Первая из трех?

— Да.

— И она умерла?

Он смотрел на меня сквозь маску.

— Да.

Я медленно поднялась, опираясь рукой о стол.

Ноги дрожали, но держали.

— Значит, женщины умирали не потому, что вы были чудовищем, — сказала я тихо. — А потому, что происходило что-то в тот момент, когда вы снимали маску.

Каэль не ответил.

И именно это стало ответом.

Я сделала шаг к нему.

— Что у вас на лице?

— Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

— Элиана.

— Я слышала, как вы говорили ей уйти. Вы не хотели этого. Но она все равно вошла. И потом что-то сорвалось. Значит, дело не только в Пределе. Не только в ритуале. Дело в вас.

Он молчал.

Я чувствовала, как Иара напряжена рядом, как натянута струна. Но не вмешивается.

Потому что поздно.

Потому что правда уже полезла наружу.

— Это проклятие? — спросила я. — Печать? Лицо не человека? Что?

И тогда Каэль очень тихо сказал:

— Это наследство.

Меня пробрало.

Не от ответа.

От интонации.

Так говорят не о магии. И даже не о чудовищах.

Так говорят о ненавистном родстве, от которого нельзя отказаться.

— Вашего отца? — спросила я.

Он не двинулся.

Но что-то в нем стало жестче.

— Да.

— И если вы снимаете маску в круге, связь ломается?

— Не всегда.

— Но слишком часто, чтобы я случайно пропустила это слово.

Он подошел к столу и поднял упавшую простыню.

Смотрел на мокрую ткань, будто на давно проигранный спор.

— Если женщина входит в круг, не зная, что именно увидит, — сказал он, — Предел может принять не ее кровь, а ее страх. Тогда ритуал превращается в пролом.

— И пролом ее убивает.

— Иногда сразу. Иногда позже.

Я стояла молча.

Пар медленно таял.

Вода в чанах глухо булькала, как будто этот разговор давно ждал именно такого места — не библиотеки, не зала, а прачечной, где никто не умеет стирать кровь до конца.

— Значит, предупреждение у окна… — начала я.

— Было не