* * *

Квентин двигался вперед. Рано утром он сошел с дороги и начал осматривать боковые тропы – сначала по одну сторону, потом по другую – надеясь случайно наткнуться на какой-нибудь знак того, что здесь проходили убийцы. Он ничего не нашел, и с каждой лигой все глубже погружался в тоску. Временами казалось, что душа разрывается надвое, как будто ее пытают. Почему? – продолжал он спрашивать себя. Почему это случилось со мной? Помоги своему слуге, Всевышний! Помоги мне! Почему нет ответа? Почему я чувствую себя таким одиноким? Бог отверг меня. Одна эта мысль могла бы сокрушить его, но страх за сына и горе от смерти Дарвина лишь добавляли тяжести, пока ему не стало казаться, что сердце вот-вот разорвется. Но он продолжал ехать дальше, останавливаясь лишь затем, чтобы дать Блейзеру отдохнуть и напоить его. Они двигались неизменно на юг, и когда день стал клониться к вечеру, король почувствовал, что воздух пахнет морем, и понял, что, должно быть, близко побережье.

В самом деле, в сумерках он выехал из леса и поднялся на холм, возвышающийся над морем. Под ним лежал Джерфаллон, окрашенный в винные тона в свете заходящего солнца. Над головой неслась гряда ярко-красных облаков. Ветер гнал их с моря. За ними виднелись темные тяжелые тучи; завтра надо ждать дождя. Квентин спешился и позволил Блейзеру пощипать зеленую траву, покрывавшую холм. На западе лежал Хинсенби, хотя он не мог его видеть; а на востоке – Сиплет; его воды охлаждали тающие снега на вершинах Фискиллс. Впереди из воды поднимался Святой остров. Таинственный и непривлекательный, он был связан со множеством историй с незапамятных времен. Остров был необитаем, хотя в старые времена на нем пытались селиться. Только поселения долго не держались – максимум несколько лет, а затем исчезали.

Некоторые говорили, что остров был жилищем некоторых местных богов, которые не желали делить дом со смертными. Местные слухи утверждали, что жуткий остров когда-то был местом поклонения для ранних жителей Менсандора, воинственных и кровожадных шотов, которые практиковали жестокие пытки и человеческие жертвоприношения в капищах в глубине леса, пили кровь своих жертв и поедали их плоть. Говорят, что и до сей поры еще находятся последователи шотов, не забывшие их странных обрядов, совершаемых тайно. Иногда по ночам люди слышали голоса, долетавшие с острова, и видели кроваво-красный свет полуночных огней. Святой остров также считался местом силы, сохранившимся с древних дней, когда сами боги ходили по земле наравне с людьми, когда чудеса были обычным делом, и никто не удивлялся вещим снам, исчезновениям, видениям и другим проявлениям таинственного.

В сгущающихся сумерках остров почему-то манил Квентина. Его горбатая туша торчала из плоскости моря, как голова и плечи морского великана, терпеливо рассматривающего землю. Иди, будто звал он, посмотри, что здесь есть. Чувствуешь мою силу? Боишься ее? Иди, если осмелишься.

Квентин спустился вниз по холму, поглядывая на остров, до которого было не больше полулиги. Нашлась и тропа, ведущая к берегу. Король, не задумываясь, пошел по ней; он так устал, что брести по дюнам казалось выше его сил. Он слабел с каждым шагом, поскольку не ел весь день и почти не отдыхал. Тело ощущалось легким и слабым, как будто он был пустой оболочкой, которую ветер может унести, куда ему вздумается. И все же он приближался к морю, позволяя ногам самим выбирать дорогу.

Волны ласково плескались о берег. Птицы летели к гнездам на рябой поверхности скал, только их пронзительные крики нарушали тишину здешних мест. Ближе к ночи ветер посвежел, облака приобретали глубокий фиолетовый оттенок. Поднялся туман. Он угрожающей пеленой прикрыл остров. Блейзер тревожно заржал за спиной короля, но его хозяин не сводил с острова глаз. Не иначе, как его вели чары.

Квентин пошел вдоль берега, плохо понимая, что делает и куда идет. Мыслей не осталось. Теперь ноги решали за него, куда ему надо попасть. Он подошел к маленькому пляжику и побрел по нему. В памяти встал образ негодяя, которого он сразил на дороге. Ему показалось, что это его труп лежит впереди. Приблизившись, он остановился у существа, которое принял за труп, и протянул руку. Волосы! Он отшатнулся от прикосновения. Что это? Какое-то животное, выброшенное на берег? Нет, не похоже на мертвую плоть. То, что лежало перед ним, не напоминало ни одно живое существо, виденное им доселе. Он снова протянул руку и провел ею по твердой, щетинистой поверхности, а затем толкнул предмет. Он поддался неожиданно легко, проскрипев по камням. Только теперь король понял, с чем встретился. Квентин наклонился, схватился за нижний край предмета и перевернул его. Перед ним была лодка из бычьей шкуры, сделанная так, как не делали уже тысячу лет. Квентин столкнул ее на воду, и она закачалась на мелкой волне. Весло было привязано кожаным шнурком к грубому сиденью в центре лодки и постукивало, как маленький барабан. Он развернул лодку, направил ее в море и запрыгнул в нее, ухитрившись не зачерпнуть сапогами. Отвязал весло и начал грести к острову.

Море было на удивление спокойным, единственный звук издавало весло при погружении в воду. Квентина охватила невыразимая печаль. Собственно, она все время сидела где-то внутри его существа, но теперь он так устал, что не было сил удерживать ее внутри, и она хлынула наружу, прорвавшись словно родник через песок.

Он смотрел на глубокую синюю воду за бортом, такую тихую, такую мирную. Как было бы хорошо скользнуть через борт маленькой лодки и медленно погружаться в эту синь, все ниже и ниже – не думая, не вспоминая, не сожалея! Но Король продолжал грести, и ночь одевала его бархатными одеждами, а земля осталась позади, где-то там, под темнеющим синим небом. Через какое-то время лодка зашуршала по камням, а потом и вовсе остановилась. Он достиг берега Святого острова. Квентин вылез из лодки, подтащил ее повыше от уреза воды и направился в лес, спускавшийся к самой воде. Под ноги ему легла старая тропа и повела его сквозь кусты и деревья. Он не знал, сколько он шел, да и не заботился о том. Ноги двигались сами по себе, ритмично и медленно отступая по тропе, незаметно поднимавшейся от берега. Он никуда не спешил, поскольку у него не было цели. Сознание, онемевшее от усталости, засыпало, не осознавая, куда оно направляет тело. Глаза смотрели прямо перед собой, но ничего не видели,