дверные проемы проходить должны и быстро сражаться? Если верить отчетам МОртона, то в каждого стражника ежедневно влезало около шести буханок хлеба.

— Да они бы в доспехи не влезли через неделю такой диеты, — хмыкнула я. — Или у них там у каждого по глисту размером с анаконду.

Я вспомнила капитана Рика и его парней, которые заходили к нам. Они всегда выглядели так, будто не ели три дня. Заказывали самую дешевую похлебку, но просили «погуще», а хлеб сметали со стола до последней крошки. Если бы их кормили «высшим сортом» за казенный счет, они бы так на мою стряпню не накидывались. Да и львиная доля моего заработка шла именно от стражи, значит лорд платил им за службу неплохо, если судить то, сколько за вечер мог выпить один патрульный…

Я снова нырнула в сундук Руперта. Дед поставлял страже эль и дешевое вино, поэтому у него должны были сохраниться записи. Я перерыла кучу долговых расписок и наконец нашла то, что искала. Грязный, засаленный клочок бумаги, пришпиленный к счету за бочонок эля. Это оказалась записка от бывшего капитана стражи, какого-то Фила, что явно был недоволен снабжением:

«Руперт, старый черт, пришли сухарей к пиву. Тот хлеб, что присылают из пекарни, жрать невозможно. Парни проводят сутки в отхожих местах, хотя могли бы город охранять, а не кустики! У Грубирса там одни опилки и плесень. Мортон говорит — кризис, мука дорогая, терпите. Но если мои люди с голодухи начнут грабить рынок, я за них не отвечаю, хоть Лорд и хорошо платит, но сам знаешь, то, что приносят задаром — мои орлы едят, чтобы не пропало».

Я отложила записку на видное место и потерла виски.

Схема оказалась стара как мир. Мортон выписывал из казны деньги на элитную муку и дорогие продукты. Пекарь, муж той самой Марты, что пытается нагреть Лиру за услуги дешевой швеи, пек хлеб из отрубей, опилок и самой дешевой серой муки. Разницу в цене — колоссальную разницу! — они пилили.

Пекарь молчал, потому что был в доле или в долгах у Харроу, который наверняка крышевал эту схему, а Мортон богател. А стражники, защитники города, давились заплесневелыми корками, пока Арчибальд думал, что обеспечивает свою армию по высшему разряду.

Но и это оказалось не все.

Мой взгляд упал на следующую графу. Самую жирную. Самую наглую. Самую бросающуюся в глаза.

— «Ремонт и содержание города», — прочитала я. — Ну-ка, ну-ка…

Глаза зацепились за знакомое имя. «Магическое укрепление опор моста через реку Келла. Оплата услуг мастера Ириса — сто пятьдесят элов».

Я поперхнулась кофе и совершенно не как леди выплюнула остатки на ровные строки отчета. Теперь Мортон точно попался!

Сто пятьдесят?!

Да Ирис за такие деньги продал бы почку, душу и еще сплясал бы на столе в костюме феи! Я вспомнила нашего мага: вечно в рваной мантии, стреляющего мелочь на выпивку, живущего в хижине, где гуляет ветер. Он, конечно, мог вести образ жизни монаха, складывая золото горкой и просто хваля себя, какой он молодец, но, зная его пристрастия к вкусной еде и выпивке, — я бы в жизни не поверила, что он строит из себя Скруджа МакДака!

Я лихорадочно начала искать записи за тот период в бумагах деда. Руперт записывал все визиты Ириса, потому что маг часто пил в долг.

И нашла.

«Ирис заходил. Трезвый и злой. Просил занять пять медных монет на хлеб. Говорит, Мортон задерживает выплату пособия уже полгода. Грозился пойти в управу и поджечь им исподнее, но я налил ему вина, и он успокоился. Долг Ириса — уже не считаю, он магией по хозяйству помогает».

Я расхохоталась. Нервно, громко, на весь пустой зал.

— Магическое укрепление! — простонала я, вытирая выступившие слезы. — Да Ирис в тот день хлеб купить не мог! Мортон просто списал деньги на «магию», которую никто не может проверить. Кто пойдет проверять опоры моста? Арчибальд? Нет. Он поверит отчету.

Мортон использовал имя нищего мага, чтобы выводить из казны целые состояния. А Ирис, бедолага, даже не знал, что по документам он — миллионер. Я пролистывала отчет за отчетом и все больше убеждалась в том, что Мортон — вор. И практически вся верхушка, казначеи, крестьяне, может даже начальники охраны и порта — в доле. Либо запуганы Харроу, но что-то мне подсказывало, что Харроу лишь все это организовал. В голове всплыли его слова о том, что у него за спиной стоят такие силы, о которых я и знать не могла.

Теперь у меня была примерно полная картина. Харроу был мозгом и банком. Мортон — крышей в управе. Пекарь и прочие «поставщики» — исполнителями. А Руперт…

Я нашла на дне сундука еще один листок, датированный прошлым летом. Почерк деда казался нетвердым, буквы плясали, словно он писал это в сильном волнении.

«Лорд Орникс! Я не могу это подписать. Харроу был здесь. Он сказал, что если я не приму накладную на гнилую рыбу как на свежую, мой трактир сгорит вместе со мной. Я старый пират, я многое видел, но воровать у своих… Я не крыса. Прошу, пришлите человека, я все расскажу…»

Письмо обрывалось. Оно так и не было отправлено, оставаясь лежать на дне сундука грязным напоминанием о том, что за человек был этот Харроу.

Я медленно опустила листок. Холод прошел по спине, но это был не мороз с улицы.

Руперт не был плохим бизнесменом. Он не был неудачником. Он просто был единственным честным человеком в городе, который отказался играть по правилам бандитов. И за это его уничтожили. Загнали в долги, запугали, довели до болезни. Он и Кристофер, что по отчетам и заметкам деда старались работать честно.

Я сидела, уставившись на пляшущие строки отчета, и чувствовала, как внутри закипает холодная, злая решимость. В голове крутилась навязчивая мелодия из той самой передачи про криминал, а перед глазами стояла картина: Мортон, с его масляной улыбочкой, подписывает накладные, что делают моего будущего мужа нищим. Нищим доверчивым идиотом.

Я отхлебнула остывший кофе. На вкус он казался как моя жизнь в последние месяцы — горький, крепкий и с осадком на дне, но бодрящим. Я нашла ниточки, но как за них подергать, зная, что Руперт для всех был стариком, что терял память, а не знала. Только если идти к лорду и допотопно объяснять, ху из ху в его окружении.

Дверь трактира скрипнула, впуская в