Мариса гладила белые спины. — Молодцы. Все молодцы. Дома зерна дам две порции, всем дам…

Гуси радостно загоготали.

— А ты, выходит, одарённая, — сказал Волох.

Он затянул последний узел и внимательно посмотрел на неё.

— Это как? — не поняла Мариса.

— А так. Ты же гусями управляешь. — Волох поднялся, отряхнул колени. — Я в драке всякое видал, но, чтобы птица по команде из-под меча уходила, не видал ни разу. Ты им кричала, куда щипать и когда отойти. И они делали. Так не всякие обученные боевые псы могут.

— Так они… — Мариса растерянно оглядела свою стаю. — Так они всегда меня слушались. Сызмальства. Я думала, это все гуси такие.

— Все гуси такие — для своих, — Волох покачал головой. — Гуси вообще умные, поумнее многих. И территорию свою держат, и страха в них нет совсем: гусь на медведя пойдёт если придётся и не задумается. Но чужому человеку они не подчиняются. Есть такое, но, чтобы они речь понимали, и исполняли твою волю, это уже не птичья особенность, это ты ими управляла, на уровне внутренней связи.

— Гусики хорошие, — Мариса почесала Смельчака под клювом, и грозный вожак зажмурился от удовольствия. — Они мои друзья. И они лучше, чем Ефим со Стёпкой. Они бы меня не бросили, да Тучка?

Гусыня тут же загоготала.

Последнее у Марисы вырвалось само, обида на Ефима еще была сильна. Волох сделал вид, что не заметил.

— Ну ты прямо мать гусей, — сказал он со смехом.

— Скорее предводитель, — Мариса вздёрнула подбородок, и сквозь зарёванное, осунувшееся за эти дни лицо вдруг проглянула прежняя Мариса, дерзкая и взбалмошная. — Это моя стая.

— Значит, и правда ты это сделала, — Волох усмехнулся краем рта. — Одарённый приручитель. Хороший навык, редкий. Иные воины многое отдали бы за такое воинство на своей стороне, — он оглядел стаю, что-то прикидывая. — И понятно теперь, почему именно гуси. Обычное зверьё покой любит. Кошки там, козы, лошади. Такие от тебя, поди, шарахаются: ты же громкая, вспыльчивая, у тебя всё через край. Звери это чувствуют и сторонятся. А гуси — наоборот. Они сами такие же: шумные, наглые, боевитые, чуть что, сразу в драку. Родственные души выходит.

— Это да. Мы такие! — рассмеялась Мариса, и чмокнула еще одну гусыню в клюв, — да Пуша? Га-га…

Девчонка рассмеялась — впервые за все эти страшные дни, легко и звонко, напрочь забыв про своё горе. И гуси, будто почуяв перемену в предводителе, загоготали следом, хлопая крыльями, и на тропе на минуту стало шумно и почти празднично.

— Ой, а я ведь теперь понимаю! — Марису осенило, глаза её округлились. — Как-то раз Глафира про меня плохое сказала, да еще и при всех, у колодца. Так мои гусики это не одобрили: за ней потом целый месяц бегали! Она за ворота, и они тут как тут. Вся деревня смеялась, а Глафира на них коромыслом замахивалась…

— Ах вот оно что-о! — Марфа, заплетавшая обратно поредевшую косу, всплеснула руками. — Так это твои разбойники моей куме юбку порвали⁈ Ах ты ж проныра рыжая! Да я тебе сейчас уши надеру!

Восемь гусиных шей развернулись к ней одновременно. Восемь клювов раскрылись, и по тропе прокатилось предупреждающее шипение. Мол, только дёрнись. У Марфы разом пропало всякое желание драть кому-либо уши.

— Да пошутила я, пошутила, — торопливо сказала она, пятясь. — Больно надо. Уши как уши…

— А я думала, это совпадение, — задумчиво продолжала Мариса, успокаивая стаю взмахом руки, и стая успокоилась. — Ну, или что они просто меня защищают, по-гусиному… А Ефим как-то за косички меня дёргал, давно ещё. Так гуси ему потом зад так нащипали, он неделю сесть не мог! Всё стоя делал, даже ел! — Она мстительно сощурилась. — Так ему и надо. Будет знать, как меня бросать. Я теперь своих гусиков снова на него пошлю. Каждый день посылать буду! Они ему проходу не дадут, ни к колодцу, ни к…

— Погоди, — сказал Волох. — Ошибки каждый может совершать. Главное, как к этим ошибкам относиться. Если человек тебе дорог, то надо учиться прощать. Ценится ведь сам человек, а не его ошибки. Умный человек ошибку не повторит, дурного в нём от неё не прибавится. А вот если каждую ошибку ему до смерти поминать да гусей на него посылать, то и человека потеряешь, и сама злая станешь. — Он помолчал. — Надо вместе учиться эти ошибки преодолевать. И беды преодолевать тоже вместе. И вот на эти беды злость и спускать, а на своих не надо. Вы с твоим Ефимом вон какое пережили, оба, сама рассказывала. У вас теперь общего столько, сколько у иных за всю жизнь не наберётся. Такое не выбрасывают.

Мариса смотрела на него во все глаза. Она не знала про этого человека ничего: ни кто он, ни откуда, ни почему он оказалася у Елены и сторонится деревни.

Так о прощении говорят те, кто понимает цену прощению и искуплению.

— Я подумаю, — тихо сказала она.

— Подумай, — согласился Волох.

И тут из-за орешника, с дальнего конца поляны, донеслось беспечное мурлыканье. Кто-то шёл по лесу и напевал.

На тропу, раздвинув ветки, вышел Ратибор. Бард выглядел неприлично довольным: рубаха расхристана, за ухом травинка, во взгляде разлита мечтательная нега, а походка была такая, будто под ногами у него не тропа, а облако.

— А я слышу, шум тут какой-то, гогот, — сообщил он, щурясь на солнце. — Дай, думаю, гляну, что за веселье без меня…

Тут его взгляд упал на Волоха. Потом на двух связанных воинов у его ног. Мечтательная нега испарилась мгновенно, бард подобрался.

— Вот он! — грянула Марфа. — Мой рыцарь! Мой благородный барон!

Бард вздрогнул и заозирался, отыскивая барона.

— А мне тут, представляешь, запрещали с тобой встречаться! — Марфа наступала на него, сияя. — Злодеи подосланные! Забудь, говорят, про него! Благо добрые люди злодеев отогнали, — она царственно повела рукой в сторону Волоха, гусей и связанных тел, будто хозяйка, представляющая гостям свою челядь.

— Ну привет, Марфушка моя родная, — Ратибор, сориентировавшись, раскинул руки и заулыбался. — Свет очей моих! А я как раз про тебя песню…

— Ратиборушка! — Марфа бросилась к нему и повисла на шее так,