дому Хельвиарн дольше, чем Синаэ жила на свете, и подобные сцены были для него привычнее рассвета. Впрочем, когда одна из молний всё же отрикошетила от защитного плетения чародея и расколола глиняный горшок с засахаренными корнями, старый илитиири позволил себе негромкое «Ц», которое и было единственной его реакцией за весь вечер.

Впрочем, угомонились они быстро, когда черноволосый подловил красавицу-илитиири на маневре вокруг опрокинутого стула и выхватил у неё жезл, тут же закинутый метким броском на массивную люстру-кольцо, в центре которой висело облако пламени. На этом он получил пинок в колено, потом подзатыльник и, вернув хозяйке ее артефакт, созданный, кстати, им лично в подарок, был проведен в любимую им верхнюю комнату, имитирующую лунную ночь в густом лесу. Он пытался как-то добиться от хозяйки правды, как она умудрилась создать подобный антураж, словно живые деревья, сложнейшую иллюзию звездного неба где-то высоко-высоко и огромный молочно-белый диск луны, но она лишь отмалчивалась, ссылаясь на связи Дома.

Тут был ровно один столик, в центре, возле иллюзорного же пруда, с вечно замершей на его поверхности, чуть дрожащей лунной дорожкой, всего два стула. Обычно здесь устраивала свидания состоятельная молодежь, падкая на экзотику. Но чародей любил данный зал не за это, он даже и сам не понимал чем, но искусственная поляна задевала что-то внутри него. Какие-то струны… Лунные, как шутила Синаэ, прекрасно знавшая внутренние чаяния Кельрака.

Луна здесь не была обычной иллюзией. Кельрак, при всём своём магическом чутье, не мог определить, какой именно школой она создана — ни плетений преобразования, ни знакомых арканных сигнатур иллюзий. Свет от неё падал настоящий, холодный и мягкий, и отбрасывал тени, чего иллюзия делать не должна. Деревья — если это были деревья, а не нечто иное, — пахли древесной корой и свежей листвой, запахами, которых ни один илитиири не мог знать по опыту, только по книгам. И всё же они пахли. Иногда Кельраку казалось, что комната не имитирует поверхность — а вспоминает её. Словно само Подземье тоскует по небу, которого никогда не видело, и эта тоска просачивается сквозь камень в нужных местах, если найдётся кто-то достаточно чуткий, чтобы дать ей форму.

Он, как обычно, расслабленно сидел на невесомом колченогом стуле с изогнутой спинкой, чуть повернувшись к луне и балансируя на всего одной из четырех ножек. Думал о своем, наблюдая, как Синаэ сама, лично сервирует стол, и слушал ее неторопливый монолог. Он не был в гостях уже с декаду, и ей явно хотелось поделиться накопившимся — многое из того, что она говорила, нельзя было бы доверить никому. Вообще никому, но именно это и подчеркивало их дружбу — тайн между ними не водилось отродясь. Кроме разве тайн Дома.

— Ты даже и не представляешь, аббил, — всплескивала она руками на ходу, не прекращая выкладывать в ведомом ей одном порядке сладости из муравьиной смолы и меда подземных пчел, а также разливая цветочную мелассу. — Отец вновь завел разговор о моем обучении! Он всё так же надеется сделать из меня боевого мага! Лучше бы он надоедал мне наследниками, Ссуссун побери!…

Кельрак промолчал, но отметил привычную интонацию. Тазаонар ку'Хельвиарн был из тех отцов, чья любовь выражается в контроле. Архимаг и выдающийся преобразователь, способный в одиночку перестроить квартал, он искренне не понимал, как его единственная дочь может тратить дар на скульптуры, когда мир вокруг так щедр на поводы для войны. То, что Синаэ обладала ещё и другим, куда более редким и опасным даром, который они оба тщательно скрывали от Круга, делало эту отцовскую слепоту одновременно благословением и проклятием.

— … вот она приходит ко мне, представляешь, сама! Мол, хочу выкупить у тебя роте… Ну, того риввила-повара, который у меня варит медовые сладости. Я тебе говорила, между прочим! Ты меня не слушаешь, эй!… — возмущалась она, если ей вдруг казалось, что он ушёл слишком глубоко в свои мысли, тормошила его, кидалась колючими искрами.

— Да прекрасно я помню твоего раба, отстань… Высокий такой, кудрявый, худой, нет среднего пальца левой руки, глаза карие, сам бледный, косолапит на левую ногу — был перелом… И прекрати уже! Ты мне мантию прожжешь! — отмахивался чародей, обладающий действительно прекрасной памятью и, кстати, всегда внимательно слушавший подругу, пусть и краем уха. Она и сама порой не понимала, какие важные сведения с политической точки зрения могла разболтать и какие неожиданные ответы на незаданные вопросы мог получить чародей, тщательно анализирующий услышанное. Возможно, этот симбиоз был осознанным и обдуманным с обеих сторон, он получал сведения из общества аристократии, в котором все же был парией, она с изумлением часто выслушивала результаты его размышлений, раскрывающие ей глаза на неочевидные мотивы действий разных интересных персон — выгода была взаимная, но вряд ли они всерьез задумывались об этом, считая подобное просто приятным взаимным времяпрепровождением.

Так, например, сегодня чародей узнал, что ее дом, Хельвиарн, собирается вложиться в разработку шахт под Великим Хребтом, где Подземье граничило с одноименным вышележащим царством Самоцветных дварфов, и что под это дело собирается нанять артель дуэргарских каменотесов, пару рунных мастеров и сотню наёмников из че'иль Ссерен, что там же, в Верхнем подземье, под предгорьями. Что Бинзир, оказывается, всерьез разругался с ку'Барригимами из-за одной из дочерей, с которой у него, ни много ни мало, чародей аж поперхнулся вином, была любовь. Вот так, видишь каждый день мага-иллюзиониста, а узнаешь его тайные переживания от мастерицы-скульптора. Также он получил подтверждения собственным подозрениям касательно нового ученика магистра Эрел'мур'сса, о котором, конечно, спросил. Он оказался гостем из того самого Ссерена, сыном принца города, отправленным обучаться в обмен на ряд серьезных услуг. Кстати, услуги были нужны как раз Хельвиарнам, так как ку'Еверрае, хозяева Ссерена очень неохотно позволяли вести дела другим илитиири в своем регионе. Получалось, что посредством магистра, которому дом Синаэ в оплату подарил какой-то мощный артефакт хаззак, они получили выход на рынок другого региона.

Кельрак машинально выстраивал информацию в привычную схему: интересы, ресурсы, уязвимости. Хельвиарны расширяются на север — это расходы и риск, но и страховка: если в городе станет неспокойно, у них будет куда отвести людей. Бинзир влюблён в ку'Барригим — значит, Дилаэль в курсе, а значит, иллюзионист на коротком поводке, хочет он того или нет. Дилнар из Ссерена — заложник, каким бы вежливым словом это ни прикрывали. Каждая мелочь ложилась в мозаику, и мозаика эта, если смотреть чуть прищурившись, всё отчётливее складывалась в картину города, который готовится к чему-то — и каждый Дом готовится