того, что это наконец закончилось.

От того, что больше не нужно притворяться.

От того, что Саша здесь — теплый, настоящий, мой.

— Два года, — всхлипываю. — Два года — и ему плевать.

— Ему не плевать. — Он гладит мои волосы. — Он просто... не умеет по-другому.

— Он даже не спросил почему.

— Потому что идиот.

— Он хороший человек.

— Хороший. — Саша отстраняется. Берет мое лицо в ладони. Смотрит в глаза. — Но не твой человек. Никогда им не был. Не плачь, пожалуйста.

Слезы на моих щеках. Его большие пальцы стирают их. Осторожно. Нежно.

— Поехали, — говорит он.

— Куда?

— Ко мне.

Не спрашивает — утверждает.

И я киваю.

Потому что «к нему» — это туда, где я должна была быть все эти три года.

Он открывает дверь машины. Помогает сесть. Обходит капот. Садится за руль.

Но не заводит двигатель.

Смотрит на меня.

— Ты в порядке?

— Нет, — честно. — Но буду.

Он протягивает руку. Я беру ее. Переплетаю пальцы.

— Будешь, — говорит он. — Обещаю…

Эпилог

Прошел год.

Неужели действительно пролетел целый год? Я все еще просыпаюсь с улыбкой, словно боюсь, что это сон, но каждое утро убеждаюсь в обратном. Каждый новый день начинается в его объятиях, в тепле и покое.

— Ася, солнышко, подай мне, пожалуйста, вон ту коробку!

Мама хлопочет у елки, наполняя комнату своей кипучей энергией. Она раскладывает подарки, поправляет мерцающие гирлянды и с шутливой строгостью командует всеми, включая Виктора.

И Виктор — этот серьезный, влиятельный мужчина — послушно, даже с каким-то трогательным удовольствием подает ей украшения. Кто бы мог подумать, что суровый бизнесмен будет так бережно держать в руках блестящую мишуру, стараясь угодить моей маме?

— Не поднимай тяжелое! — голос Саши звучит встревоженно. Он перехватывает коробку раньше, чем я успеваю даже коснуться ее картона. — Я сам, родная.

— Саша, это всего лишь елочные игрушки, — смеюсь я, глядя на его нахмуренные брови. — Они весят не больше полкило.

— Неважно, — отрезает он, но в его глазах я вижу только безграничную заботу.

Он стал таким в последние пять месяцев. С того самого момента, как наша жизнь изменилась навсегда.

Я до сих пор помню тот день. Две яркие полоски на тесте. И его лицо: сначала бледное от шока, потом залившееся краской волнения, и, наконец, мокрое от счастливых слез, которых он совершенно не стеснялся. Я помню, как дрожали его сильные руки, когда он прижимал меня к себе, словно самое хрупкое сокровище в мире.

«Мы будем семьей, — прошептал он тогда, уткнувшись мне в макушку. — Настоящей семьей».

И мы действительно ею стали.

Дом Виктора — огромный, старинный, с высокими потолками и уютным камином в гостиной — сегодня кажется особенно живым. В воздухе витает густой аромат хвои, сладких мандаринов и маминого фирменного пирога, который уже доходит в духовке.

Это запах праздника. Запах абсолютного, концентрированного счастья.

— Двадцать минут до полуночи! — торжественно объявляет Виктор, глядя на часы. — Где у нас шампанское?

— В холодильнике, милый, там, где ты его и оставил, — мама картинно закатывает глаза, но улыбка не сходит с ее губ. — Ох уж эти мужчины. Положат вещь перед носом и тут же забывают.

Виктор лишь добродушно фыркает и безропотно отправляется на кухню.

Я смотрю на них с нежностью. На маму — раскрасневшуюся, сияющую, словно помолодевшую лет на десять. На Виктора, который смотрит на нее с тем же немым обожанием, с каким Саша смотрит на меня.

«Я давно подозревала», — призналась мама, когда мы с Сашей наконец раскрыли ей нашу тайну. — «Еще тогда, три года назад. Я видела, как меняется твое лицо, когда ты смотришь на телефон. Как ты вздрагиваешь от каждого звонка. Как плачешь по ночам в подушку, думая, что я не слышу».

Оказывается, она слышала. Все это время мое сердце разбивалось не в тишине…

«Я рада, что он вернулся, — сказала она тогда, сжимая мою ладонь. — И рада, что тебе больше не нужно притворяться».

Теплая рука Саши касается моей. Он бережно ведет меня к елке — огромной, упирающейся макушкой в потолок, увешанной винтажными игрушками, которые Виктор бережно хранил тридцать лет.

— Устала? — тихо спрашивает он, заглядывая мне в глаза.

— Немного, — честно признаюсь я.

— Хочешь присесть?

— Нет, хочу просто стоять рядом с тобой.

Он улыбается. Этой своей особенной улыбкой — мягкой, теплой, предназначенной только для меня одной. Четыре года назад я с ужасом думала, что потеряла эту улыбку навсегда. А теперь она освещает каждый мой день.

Его рука медленно опускается на мой живот. Большая, горячая ладонь накрывает округлость, и по телу разливается спокойствие.

Пять месяцев.

Девочка.

Мы узнали пол на прошлой неделе. Саша плакал — опять. И я плакала вместе с ним, не в силах сдержать эмоции.

— Шевелится? — шепотом спрашивает он, словно боясь спугнуть момент.

— Пока нет, любимый. Рано еще.

— А я чувствую, — упрямо настаивает он.

— Ты чувствуешь мой ужин, — поддразниваю я.

Он смеется — тихим, грудным смехом, от которого у меня мурашки по коже.

— Может быть. Но мне нравится думать, что это она подает знаки папе.

Она. Наша дочь. Я все еще не могу до конца поверить в это чудо.

Виктор возвращается из кухни с двумя бутылками. Одна — коллекционное шампанское, другая — детское, безалкогольное.

— Для будущей мамы, — он подмигивает мне, разливая напитки. — Специально заказывал.

— Спасибо, Виктор.

— Папа, — мягко поправляет он, и его голос звучит серьезно. — Сколько раз повторять? Ты — моя семья, девочка. А в семье меня называют папой.

Семья.

От этого слова горло перехватывает спазмом счастья. Год назад у меня не было ничего, кроме пустоты. Теперь я это понимаю. Холодные отношения с Андреем, работа, которую я ненавидела, жизнь, которую я просто терпела, сжав зубы.

А теперь…

Мама, накрывающая на стол. Виктор, открывающий шампанское. Саша, чья рука не покидает мой живот. Мерцающая елка, огни, ощущение дома…

Семья. Настоящая, живая, любящая.

— Минута! — восклицает мама. — Все берем бокалы!

Виктор протягивает мне бокал с шипучим безалкогольным шампанским. Саше, маме и себе разливает игристое. Мы встаем в круг у елки — вчетвером. Хотя нет, скоро нас будет пятеро.

Телевизор начинает отсчитывать последние мгновения уходящего года.

Десять.

Саша поворачивается ко мне, игнорируя экран.

Девять.

Его рука все так же лежит на моем животе, словно защищая нас обоих. Его глаза неотрывно смотрят в мои.

Восемь.

— Ася... — выдыхает он.

Семь.

— М?

Шесть.

— Спасибо тебе.

Пять.

— За что? — шепчу я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Четыре.

— За то, что простила меня. Такого дурака.

Три.

— Саша...