17 глава

Саша

Ее пальцы на моих шрамах.

Легкие. Осторожные. Как будто боится причинить боль.

Три года я представлял этот момент. Три года — и ни одна фантазия не была такой. Такой настоящей. Такой невыносимо правильной.

Дверь открывается.

Я реагирую раньше, чем успеваю подумать. Разворачиваюсь. Закрываю Асю собой. Рубашка расстегнута — плевать.

В дверях — Виктор Сергеевич.

Хозяин.

Шестьдесят лет. Седые волосы зачесаны назад. Костюм — дороже, чем все в этой комнате. Глаза — холодные, оценивающие. Глаза человека, который привык покупать и продавать людей.

Охранники за его спиной. Двое. Здоровые, тупые, преданные.

— Волк, — он улыбается. Широко. Фальшиво. — Говорили мне, что ты здесь. Не поверил. А зря.

Чувствую, как Ася напрягается за моей спиной. Ее рука — на моем локте. Держится. Доверяет.

Это доверие жжет сильнее любого шрама.

— Виктор Сергеевич.

— Можешь не закрывать свою девочку. — Он делает шаг в комнату. Охранники остаются у двери. — Я не за этим.

— А за чем?

Молчит. Смотрит на меня долгим взглядом. Потом — на Асю. Потом — снова на меня.

— Красивая, — говорит. — Понимаю, почему ты тогда ушел.

Скрипит зубами. Кулаки сжимаются сами.

Он замечает. Усмехается.

— Спокойно, Волк. Я же сказал — не за этим. — Подходит к столику. Наливает себе виски. По-хозяйски. — Ты, наверное, рассказал ей свою историю?

Не отвечаю.

— Рассказал, — он кивает сам себе. — Вижу по ее глазам. Ненавидит меня. Правильно делает.

Садится на диван. Закидывает ногу на ногу. Стакан в руке — вертит, смотрит на свет.

— Двадцать лет в этом бизнесе, — говорит. — Двадцать лет. Видел сотни бойцов. Тысячи. Знаешь, сколько из них были такими, как ты?

Молчу.

— Ни одного.

Пауза.

Он смотрит на меня. Без улыбки. Без фальши.

— Ты был лучшим, Саша. Не хорошим — лучшим. Быстрый. Умный. Безжалостный, когда нужно. И при этом — честный. В нашем мире это редкость.

Ася за моей спиной. Ее дыхание — ровное, но я чувствую, как быстро бьется ее сердце.

— Когда ты сказал, что уходишь, — он делает глоток, — я разозлился. Не на тебя. На себя. За то, что позволил тебе стать таким ценным. За то, что привык к деньгам, которые ты приносил.

— И решил надавить.

— Решил. — Кивает. — По глупости. По жадности. Думал — припугну, вернешься. Никуда не денешься.

Встает. Подходит к окну. Смотрит вниз — на ринг, на бой, на кровь.

— А ты не сдался.

Его голос меняется. Что-то похожее на уважение.

— Не стал умолять. Не стал торговаться. Просто — исчез. Обезопасил всех, кто был тебе дорог, и уехал.

Поворачивается ко мне.

— Знаешь, сколько людей так могут? Все бросить, чтобы защитить других?

Молчу.

— Единицы. — Он подходит ближе. Останавливается в метре от меня. — Я следил за тобой первый год. Думал — найду слабое место. Найду способ вернуть.

— И?

— И понял, что ты умнее меня. — Усмешка. — Ты не оставил следов. Не дал зацепок. Как будто никогда не существовал в этом бизнесе.

Ее хватка на моем локте становится крепче.

— Я перестал искать через год, — говорит Виктор Сергеевич. — Нашел других бойцов. Не таких хороших, но достаточно. Жизнь продолжилась.

Подходит ко мне. Близко. Слишком близко.

Я не двигаюсь.

— Зачем ты вернулся? — спрашивает. — Знал же, что я могу быть здесь.

— Знал.

— И все равно пришел?

— Она должна была услышать правду. — Киваю назад, на Асю. — Не только от меня.

Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом — переводит глаза на нее.

— Он тебя любит, — говорит ей. Просто. Как факт. — Три года назад любил, сейчас любит. Такие не меняются.

Тишина.

— Я был неправ. — Слова падают тяжело. — Угрожать тебе, твоей семье — это было... неправильно. Я много чего делал в жизни, о чем не жалею. Но об этом — жалею.

Не верю своим ушам.

Виктор Сергеевич не извиняется. Никогда. Ни перед кем.

— Ты свободен, Волк. — Он допивает виски. Ставит стакан на столик. — Давно свободен. Можешь возвращаться, можешь не возвращаться — твое дело. Я не трону ни тебя, ни ее, ни кого-либо из твоих.

— С чего мне тебе верить?

Он улыбается. Впервые — почти искренне.

— Потому что я старый. Устал. И потому что ты — единственный, кто когда-либо сказал мне «нет» и остался жив.

Разворачивается. Идет к двери.

— Уважаю это.

Останавливается у порога. Оборачивается.

— Береги ее, Волк. Такие, как она, тоже редкость.

Дверь закрывается.

Тишина.

Я стою. Не двигаюсь. Не могу.

Три года.

Три года страха. Три года бегства. Три года жизни с оглядкой.

И вот — все закончилось.

— Саша...

Ее голос. Тихий. Дрожащий.

Поворачиваюсь.

Глаза — огромные. Влажные. Губы приоткрыты.

— Саша, — повторяет.

И бросается ко мне.

Ее руки — вокруг моей шеи. Всем телом — ко мне. Прижимается так, будто хочет врасти. Будто боится, что исчезну снова.

Не исчезну. Больше никогда.

Мои руки обнимают ее. Прижимаю к себе. Крепко. До боли. Зарываюсь лицом в ее волосы.

Яблоко. Ваниль.

Дом.

— Прости меня, — шепчет она. В мою шею. В мою кожу. — Прости, что не верила. Что злилась. Что...

— Тише.

— Три года я ненавидела тебя. Три года думала, что ты просто...

— Ася. Тише.

Она замолкает. Но не отпускает. Ее пальцы — в моих волосах. Ее слезы — на моей коже. Горячие. Соленые.

Плачет.

Она плачет — и я чувствую, как что-то внутри меня, что-то, что было заморожено три года, начинает таять.

— Ты ждала, — говорю. Голос хриплый. Срывается. — Ты меня ждала.

— Конечно, ждала. — Ее голос — сквозь слезы. — Идиот. Конечно, ждала.

Отстраняю ее. Мягко. Беру лицо в ладони. Смотрю в глаза.

Зеленые. Заплаканные. Прекрасные.

— Я люблю тебя, — говорю.

Впервые за три года говорю это вслух.

— Любил тогда. Люблю сейчас. Буду любить всегда.

Ее губы дрожат.

— Даже если ты выберешь его, — продолжаю. — Даже если скажешь уйти. Я буду любить тебя до последнего вздоха. Это не изменится. Никогда.

— Саша...

— Ты — единственная. — Большим пальцем стираю слезу с ее щеки. — Ты всегда была единственной.

Она смотрит на меня. Долго. Молча.

А потом целует.

Не как в машине — жадно, отчаянно. По-другому. Мягко, нежно.

Ее губы на моих. Соленые от слез. Теплые. Мои.

Наконец-то — мои.

Обнимаю ее. Прижимаю к себе. Целую — лоб, глаза, щеки, губы. Все лицо. Каждый сантиметр.

— Я никуда не уйду, — шепчу между поцелуями. — Слышишь? Больше никогда. Никуда.

— Я знаю, — шепчет она в ответ. — Теперь — знаю.

Стоим так.

Обнявшись. В VIP-ложе над подпольным рингом. Под крики толпы и звуки ударов.

Странное место для примирения.

Идеальное место для