Он казался сейчас особенно заторможённым.

— Она пила коньяк, — вспомнил Гордей. — Хороший коньяк, она всегда разбиралась в напитках. А через несколько часов я лично зафиксировал её смерть.

Гордей собирался печалиться, сдерживать слёзы, предаваться воспоминаниям, клясться выяснить, что случилось. Но не ожидал, что будет с мистическим ужасом смотреть на не тронутое ни жизнью, ни смертью тело. Нежные черты, чуть вздёрнутый носик — перед Гордеем лежала девушка не старше шестнадцати лет.

— Может, кто-то пошутил? — тупо спросил Гордей. — Подсунули куклу…

Кто бы мог за несколько часов достать куклу с безупречным лицом Ниры восемнадцатилетней давности? И зачем? Эксперт выразительно посмотрел на него и промолчал.

— Что скажешь ещё?

— У неё был половой акт незадолго до смерти.

— Ты уверен⁈

Вилка, торчащая у Микиного глаза…

— Без сомнения.

— А в желудке?

— Ни. Че. Го, — по складам произнёс Виссарион. — Последний раз я видел такой девственно чистый желудок в универе. У муляжа.

Виссарион словно говорил о кукле из секс-шопа. Розовой, гладкой, с девственно чистым желудком и следами, что остаются после полового акта.

— Скажи, в плане бреда, — быстро произнёс прозектор, — а могло такое быть, что твою одноклассницу убили, потом выпотрошили и все внутренности заменили? Нет, следы бы точно остались. И кожа… Она тоже вся такая…

— Ни за что не поручусь, — ответил Гордей. — С Нирой всё так сложно. Она исчезла, когда мы только девятый класс окончили. Её объявили погибшей, хотя тела так и не нашли. Ты должен помнить, весь город знал…

— Точно! А я думаю, где её имя слышал… Там ещё тот маньяк, которого вычислили, прямо перед тем, как полиция в его квартиру ворвалась, повесился. Да, точно. Убийцу нашли, а тело — нет.

— Да, — кивнул Гордей. — Я не знаю, чем она занималась эти восемнадцать лет, почему вернулась именно сейчас, и какого чёрта её нашли без признаков жизни в баре, который она унаследовала у матери. Не понимаю…

— Наверное, этому есть объяснение, и скоро всё выяснится, только… Что мне сейчас в сопроводиловке писать?

Виссарион вдруг присел на корточки, каким-то подростковым, отчаянно-угловатым движением закрыл лицо. Не сняв перчаток и не продезинфицировав ладони. Прозектор точно находился в крайней степени замешательства.

— Знаешь, я, наверное, шизанутый, — пробурчал он сквозь пальцы. — Тут чертовщина натуральная творится, а меня больше всего волнует, что я в отчёте напишу… Ни единой травмы, она свежа и чиста как младенец. Ни единого намёка на болезнь. В ней даже ни единой бактерии нет… Прелесть, зачем ты мне такую свинью подсунул?

— А что написала полиция? — спросил Гордей.

— «Падение с высоты собственного роста», — развёл руками Виссарион. — «предположительно из-за судорог эпилептического характера». Про судороги ты подсказал?

Гордей кивнул.

— Дело закроют. За отсутствием… всего.

Если только не объявятся её близкие. Те, о которых Гордей ничего не знал. А мальчишка, что в «Лаки» работал… Кстати, а куда он делся?

Гордей вдруг понял, что ни вчера, ни сегодня не видел этого… Бизона? Батона?

— Булена, — словно кто-то прошептал ему прямо в ухо.

* * *

Когда он вышел из машины у входа в «Лаки», в нос ему тут же ударило вонью гниющего в контейнере мусора. Но только пробежал лёгкий ветерок, как запах сразу исчез. Обонятельные галлюцинации. Теперь это место у Гордея окончательно связалось с ощущением распада и смерти. Не безликой «кого-то там», а той, что пропитывает всё существо и незримо остаётся с тобой до конца жизни.

Трупный яд. Когда возвращаешься к больному прошлому, он вместе с прекрасными воспоминаниями проникает в тебя, распространяется во всём теле, пропитывает органы, становится частью лимфосистемы.

Не надо возвращаться в прошлое.

Площадка перед «Лаки» была старательно очищена от снега. Вручную: на боковых сугробах виднелись следы лопаты. Чистили уже после прибытия полиции и труповозки: глаза не мозолил тот мусор, который неизменно остаётся на месте расследования.

Входная дверь оказалась открытой. Гордей вошёл в бар, готовый увидеть всё, что угодно. Но было тихо и спокойно. Так спокойно… Тяжесть, злость, тревога, отчаяние — всё, что болело у него в душе до тех пор, пока не переступил этот порог, — в одно мгновение покинули и голову, и сердце.

Словно что-то убаюкало. Почему-то вспомнились нездешние перекаты в голосе Булена, это мягкое «рь»: «мрьяяя».

«Кот Баюн», — подумалось Гордею. — «Из старых русских сказок. Вот кого он мне напоминает».

Прибрано и пусто. Ни следа ни от вчерашней вечеринки, ни от… мёртвой Ниры.

Всё тот же мягкий свет в баре. Мигал огонёк на кофемашине, за чисто натёртым деревом стойки — никого. Гордей прошёл в диско-зал, тоже тщательно убранный и проветренный.

Он знал, что за подиумом с пилоном скрывается гримёрка на трёх человек, из которой длинный коридор ведёт на склад и небольшую прачечную. Нира помогала матери, когда в «Лаки» не хватало рук. «Жутковатое место», — поясняла она. — «Мистическое».

На самом деле в конце коридора, открывающегося за подиумом, мистического оказалось мало. Пахло строительным мусором и лежалыми тряпками. А ещё плесенью, сыростью, мочой. Если Булен и прятался там, Гордей не рискнул сунуться в огромное, тёмное помещение, заваленное неизвестно чем.

— Булен, — крикнул он на всякий случай в заброшенную темноту. — Это я, друг Ниры, хозяйки «Лаки». Мы приходили несколько раз. С Эдом и Микой.

Тишина.

Он собирался вернуться, когда из темноты донёсся стук. Ботинки с жёсткой подошвой. Каждый шаг по пыльному бетону гулко отдавался от дальних стен.

— Я вас помню, — из мрака нарисовался бармен.

Сначала — просто силуэт, а потом Гордей ясно различил и черты лица. На этот раз на Булене был тёмно-бардовый барменский берет и большой тёмный фартук, спускающийся почти до ботинок (и в самом деле на высокой тяжёлой подошве). Фартук напомнил мясницкий, а одним ботинком можно с первого раза убить. Если прицельно попасть в голову. Или навечно оставить калекой, пнув по животу. Разрыв селезёнки обеспечен.

Гордей вздрогнул, Булен, обойдя его на входе, направился в зал. В руках у бармена громоздился большой пакет. Серой, плотной бумаги, похожей на почтовую.

— Я ходил на склад, — пояснил он.

— Мне показалось, вы прячетесь, — отчего-то немного смутившись, произнёс Гордей.

— Почему я должен? — Булен посмотрел на него с таким удивлением, что Гордею стало ясно: бармен чист как дитя.

Раз он не скрывается, значит, полиция допросила его и не нашла ничего, позволяющего тут же задержать по подозрению в убийстве Ниры. По крайней мере, по явному подозрению.

Бармен аккуратно обрезал край пакета небольшими ножницами. Кофейные зёрна посыпались в блестящую глянцем кофемолку, отскакивая от стенок и друг от друга. Булен собирался продолжить работу паба,