вдруг словно очнулась, посмотрела на часы и даже не удивилась, что Гордея всё ещё нет. Не мешало бы ему поторопиться, кажется, Кайса серьёзно заболела. Она плохо помнит, что делала с тех пор, как поругалась с Риткой около «Лаки» и до нынешнего момента. Она точно бредит, и температура наверняка высокая, раз ей становится так жарко, что приходится выходить на балкон. Нужно померить температуру, только вспомнить, где градусник, и ещё — позвонить Гордею. И чешется… Всё тело зудит, кожа лопается. Как будто лава рвётся сквозь корку пересушенной земли.

Кайса с трудом поднялась, подволакивая негнущиеся, словно чужие ноги, прошаркала на кухню. Где телефон? Где Гордей?

Открыла кран и принялась пить прямо из-под него, жадно ловя пересохшими губами прохладную струю. Внезапно вода стала приторно-сладкой, противной, Кайса отпрянула от раковины, а всё тот же голос, который обещал скорое избавление, спросил:

— Ну как тебе, моя сладкая? Достаточно?

Она плевалась прямо на пол, потому что во рту остался не просто сахарный привкус, он был тошнотворно-сладковатый, как от сгнившей груши. Кайсу вывернуло, но пошла только густая горькая желчь, и она поняла, что не помнит, когда ела в последний раз.

Желчь обернулась чернотой, и опять стало очень легко. Она обрадовалась, что стала той, которая ходит по облакам. Пределы рассосались, невозможное улетучилось. Боли нет, смерти нет. Лёгкость и бескрайность — вот что такое истина. Вернувшийся порядок вещей.

Кайса принесла тряпку и вытерла следы своего недавнего бессилия. Чтобы ничего не напоминало об отвратительном прошлом. Она хотела стереть всё, что называлось Кайсой. Беспомощной, слабой и подлой от своей слабости. Вот это чёрное, как дёготь — покидающая Кайсу душа. Самое время начать заново.

«Вернуть на свои места», — навязчиво повторило что-то внутри неё.

«Ладно», — согласилась та, которая больше не хотела быть Кайсой. — «Пусть будет так. Смысл от этого не меняется».

И стало жарко, кровь хлынула к щекам. Она была ещё слишком горячая. Эта кровь. Мешала. Пока остынет, придётся потерпеть.

Кайса бросила тряпку в ведро и пошла на балкон.

На кухонном столе надрывался мобильник. Количество пропущенных звонков перевалило за двадцать. От Ритки, Полины, мамы и Гордея. Пять — с незнакомых номеров. Скорее всего, спам от банков и клиник пластической хирургии.

* * *

Гордей отложил мобильник в некотором недоумении. Кайса редко не отвечала. Он знал: жена брала с собой телефон даже в ванную, боясь пропустить его редкие звонки, но, когда шумела вода, она их не слышала.

Вчера Гордей пришёл поздно, Кайса уже спала. Может, если бы он чуть раньше рассказал жене о воскрешении и возвращении Ниры, сейчас было бы гораздо легче сообщить, что она ещё раз умерла.

Это звучало дико. Гордей прекрасно понимал.

На самом деле ему вдруг просто захотелось услышать Кайсу. Казалось, что голос жены — единственно реальное в наступившей странной жизни.

— Я написал заявление на отпуск, — сказал Гордей, вернув мобильный на стол. — И даже нашёл недорогие путёвки в Египет.

— Там тепло сейчас? — спросил Мика. — Наверное, тепло…

Он в задумчивости уставился на пустую стопку. Пальцы перекрыли изображение автомобиля на боку — штоф был коллекционный, из набора «Ретро-автомобилей». Гордей пытался угадать, какая марка сегодня досталась Мике.

Никто не плакал. Может, выплакали все слёзы ещё восемнадцать лет назад. Когда они, шестнадцатилетние, не могли представить даже в самом ужасном чёртовом кошмаре, что на свете существует такая боль.

Впервые ободрав души о потерю, нарастили мощную защиту, не желая испытать что-то подобное вновь. И… Оплакивать смерть два раза — такое вообще бывало когда-нибудь?

Просто собрались у Мики помянуть.

— Мне как-то странно, — Эд словно прочитал мысли Гордея. — Говорим о чём угодно, только не о…

— В голове не укладывается, — признался Мика. — Вообще не знаю, что сказать. Будто я сейчас — не я.

А Гордей вдруг подумал, что ему с самого начала казалось: добром это не кончится.

— Поверьте, — сказал он. — Я сам… освидетельствовал… Мертвее некуда.

— Как ты думаешь, кто её? — спросил Мика.

Эд вздрогнул, но промолчал.

— Не похоже на криминал, — сказал Гордей. — Внешних повреждений нет…

— Меня дрожь пробивает, — вспыхнул Мика. — Когда ты вот так… равнодушно.

Его глаза покраснели — то ли налились кровью от водки, то ли он всё-таки сдерживал слёзы.

— Это профессиональное, — объяснил Гордей. — Не могу поддаваться эмоциям на работе. Но скоро выясню, что случилось. Когда её…

Он не стал произносить «вскроют». Градус алкоголя в них достиг уже той точки, когда защитные барьеры с души спадают. Боль выходит во внешний мир, и неизвестно, какие формы она примет.

— Мы слишком долго жили без неё, — виновато сказал Эд. — Поэтому сейчас вторичная утрата воспринимается так странно. В этой паршивой жизни, где время затянуло отсутствие Ниры.

Гордей понял. Жизнь всегда оставляет какое-то время на исправление. Например, можно снова реплантировать выбитый зуб или пришить отрезанный палец. Если сделать это вовремя, пока место разрыва не затянулось.

И с людьми так же. Сначала без того, кто ушёл, не важно даже по какой причине, невыносимо больно. Там, где он был, осталась кровоточащая рана, и кажется, что невозможно жить дальше. Каждое движение мучительно, не даёт забыть о потере ни на секунду. Но рана затягивается, наращивает новую ткань. Может, движения в месте разрыва уже никогда не будут столь ловкими, как прежде, но оно теперь не мучает. Потом — не болит. А затем и вовсе почти не напоминает о себе.

Нира опоздала. Место разрыва в конце концов затянулось. Гордей только сейчас вдруг ясно это понял.

— Разливай, — предложил Эд.

Мика разлил.

— А я думал, что кончилась моя холостяцкая жизнь, — он вдруг печально ухмыльнулся.

Ухмылка Гордею не понравилась:

— О чём ты?

— Она… пришла ко мне, — сказал Мика даже как-то хвастливо. — Сама. Вчера. У нас всё было. И она… Нира. Такая горячая. Была…

Он непривычно смутился, покраснел и быстро поднёс стопку с автомобильчиком ко рту. Но выпить не успел: стакан рванулся и шибанул его в нос, разливая по лицу «Пять озёр».

— Хватит! — прошипел Эд изменившимся, сдавленным голосом. — Прекрати врать… Заткнись…

Он демонстративно вытер кулак о Микину штору.

— Ты чего, урод? — завопил облитый Мика.

— Врать кончай, а?

Гордей смотрел на перекошенные лица друзей, понимая, что ситуация становится опасной. Не тонконогие оленята-подростки, выделывающиеся друг перед другом, чтобы впечатлить понравившуюся девочку. Матёрые самцы, налившееся яростью, они отстаивали признание: жизнь не была напрасной, она удалась. Они вырвали у неё хотя бы часть того, что хотели. Поставили ра…

— Эй, — сказал Гордей. — Остыньте…

Мика выдвинулся вперёд и одним взмахом квадратной ладони