Таким образом, заявившее о себе рабочее движение, оказавшись без руководства со стороны коммунистов, подпадало под интересы зарождавшегося буржуазного класса и его корпоративных организаций и движений. И это притом, что во время первых своих акций многие бастующие коллективы требовали даже закрытия кооперативов. Однако за три года требования шахтерских коллективов претерпели серьезную эволюцию. Происходит их радикализация в сторону неприятия существовавшей экономической и политической системы и даже федеративного устройства государства. Единство взглядов по этим вопросам отсутствовало, и позиция определялась скорее принадлежностью (проживанием на территории) к той или иной республике, чем к социальной группе.

Примечательно, как реагировало на это партийное и государственное руководство. Например, председатель КГБ СССР В. Чебриков докладывал на одном из заседаний Политбюро в самом конце лета 1989 г., что разного рода забастовки происходят в 46 областях страны и что во многих случаях забастовочные комитеты самовольно снимают с должностей специалистов и руководителей предприятий. Эти же стачкомы ликвидируют сотни кооперативов. «Надо разрушать эту структуру», — говорил о стачкомах председатель КГБ[166].

С другой стороны, в советском руководстве были люди, вольно или невольно подстегивавшие забастовочную волну. Бывший руководитель московской партийной организации Ю. А. Прокофьев вспоминает, как один из сотрудников НИИ МВД из отдела чрезвычайных ситуаций рассказывал ему, как министр внутренних дел СССР В. Бакатин, некогда возглавлявший парторганизацию Кузбасса, когда пришел к нему шахтер, Герой Социалистического Труда и сказал: «Вадим, мы уже больше не можем бастовать», ответил: «Надо!»[167]

В стихийно возникающих рабочих организациях был представлен широкий спектр идей: ортодоксально коммунистических — отрицание рыночной экономики и сохранение централизованного планирования при власти КПСС; анархо-синдикалистских — от передачи предприятий под рабочий контроль и рабочее управление через советы рабочих до ликвидации государственной собственности и передачи фабрик и заводов в собственность трудовых коллективов с последующим их акционированием; либерально-буржуазных, ратующих за приватизацию предприятий. Специальные опросы делегатов шахтерских съездов выявили, что среди них за государственно-социалистические формы развития экономики выступают от 4 до 6 % и более 80 % стоят за развитие рыночных отношений[168].

Общим было и анархистское противопоставление государства и партийного аппарата «гражданскому обществу», затушевывание реальных нараставших противоречий между трудящимися и частными предпринимателями (называвшимися кооператорами). Наглядно эту идею запечатлела фраза кандидата в народные депутаты РСФСР А. Крекнина (Тюменская область): «<…> вчера пролетарий против буржуа, сегодня — народ против бюрократии и аппарата»[169].

При этом руководящая роль компартии в рабочем движении и любых других партий, как правило, отрицалась. Вместо этого выражалась готовность сотрудничать со всеми, кому оказывались близки интересы рабочего класса, но на самом деле с теми, кто просто выражал готовность сотрудничать с новыми структурами, возникающими среди трудящихся. Зачастую эти структуры отрицали политическую борьбу партий за власть в принципе, выступая против «узурпирования», «монополии» на власть, от кого бы это стремление ни исходило.

Как правило, рабочие организации по своему составу не были чисто классовыми, включали и представителей инженерно-технической интеллигенции и руководства предприятий, при этом особые классовые интересы не вычленялись из общей массы экономических требований трудовых коллективов. Неспроста многие рабочие, забастовочные комитеты трансформировались в более массовые и социально неоднородные объединения (движения, фронты, союзы) трудящихся, которые зачастую создавались при поддержке партийных комитетов КПСС. В этом виделась реализация самоуправленческих форм организации трудящихся как противовес идеям «классовой борьбы». Например, в своих мемуарах М. С. Горбачев приводит свой ответ на призыв председателя Союза рабочих Литвы К. Уоки помочь бастующим организоваться. М. С. Горбачев в ответ предположил, что «может быть, настало время создавать какие-то комитеты в помощь перестройке, против саботажников перестройки?», не говоря при этом, кого именно он имеет в виду под «саботажниками»[170]. Рабочее движение в период перестройки — это скорее движение трудовых коллективов, нежели классовое движение, боровшееся за особые условия хозяйствования, разгосударствления, приватизации и т. п., а не за классовые интересы рабочего класса в целом. Активную роль в нем начинал играть директорат. Например, в результате забастовок в Кузбассе шахты и разрезы выходили из подчинения Минуглепрома СССР, упраздняли парткомы, получали свободу внешнеторговых операций, что отвечало бизнес-интересам их руководителей[171]. Требования шахтеров, что стало очевидно, соответствовали программе устремившейся к переделу власти и собственности номенклатуры. Изменить форму собственности угольных предприятий — значит сделать их частными. Разрешить продавать сверхплановый уголь за рубеж — значит отменить госмонополию на участие в мировом угольном рынке. Подъем цен на уголь внутри страны в тех условиях решал проблему стартового капитала. Неформальные владельцы шахт (директорский состав) планировали получить выгоду за счет внутренних потребителей, не имевших возможности купить сырье и топливо у других партнеров. Этому способствовали и требования относительно КПСС, профсоюзов. Наконец установление угольными предприятиями норм выработки открывало широчайшие возможности для введения «потогонной» системы эксплуатации труда[172].

«Что касается общественно-политического движения, — говорил на круглом столе в Академии общественных наук при ЦК КПСС влиятельный в то время социолог Л. Гордон, — то здесь вряд ли имеет смысл говорить о каких-либо особых классовых интересах рабочих, отличных от интересов других слоев общества, занятых наемным трудом. Скорее всего, следует вести речь об интересах трудовых коллективов, устремления которых и составляют суть современного рабочего движения»[173].

В партийном обществоведении развернулась дискуссия о том, что представляет собой рабочий класс и может ли он претендовать на классовое господство и наличие собственной партии. Так, Ю. Красин в статье «Марксизм и новое политическое мышление» писал: «Идейно-политическая самобытность коммунистов на чисто рабочей основе всегда противоречила природе марксизма. <…> Самобытность коммунистов выражается сегодня в их способности к гибкому и принципиальному взаимодействию с широкими общественными силами, которые представляют не только рабочий класс»[174]. Политическое заявление ленинградских коммунистов XXVIII съезду КПСС «За историческую правду, гражданский мир и социальную справедливость» называло бытующие представления о рабочем классе «архаичными», приводящими «к социально и политически опасному противопоставлению рабочих, интеллигенции», и прямо призывало к обновлению представлений о социальной базе партии[175].

Раздавались предложения (они даже рассматривались в отделах ЦК КПСС, в правительстве и в ВЦСПС) о проведении регулярных съездов советов трудовых коллективов, наделении их конституционным статусом, правом законодательной инициативы, т. е. фактически о включении их в политическую систему наряду с политическими партиями и советскими органами власти.

Действовавшее в это время законодательство о предприятиях в СССР и союзных республик фактически ставило общественные организации, включая партии, в подчинение от трудового коллектива, который самостоятельно (через СТК[176]) определял и регулировал формы и условия их деятельности на предприятиях. Партийные комитеты на предприятиях переходили к договорным отношениям с администрацией предприятий, СТК и профсоюзными комитетами. Это не гарантировало стабильности их положения, которое