гордилась. Она настолько не хотела расстраиваться, так отчаянно не хотела быть типичной девочкой-жертвой, что собрала волю в кулак и запретила себе огорчаться. Они даже не встречались, он ей никто – в чем проблема?

Она подарила себе жизнь без Криса Вертинского во всех щелях. Почему нельзя было это просто выплакать?

Потому что Дрейк знала, из-за чего в этой жизни действительно стоит переживать. Из-за того, что покалечила человека, – да. Из-за осознания, что твоя жизнь на дне, что тебя не уважают не только родители, но и не уважаешь ты сам, – абсолютно. Когда рвешь связи с родственной душой, понимая, что тебя растоптала эта дружба, – естественно. Здесь даже можно порыдать несколько дней в подушку. Но из-за парня, который сказал, что ты плохо сосешь, и поставил тебя на одну планку со всеми, решив, что звание его девушки тебя оставит с этой стороны порога, – увольте. Это для слабаков.

Слезы из-за парня – для тех, кто ничего хуже страха перед родителями за двойку в дневнике не испытывал. А Дрейк испытывала. Она знала: в градации ее жизненного опыта слова Вертинского имеют ничтожно малое значение.

Поэтому она безжалостно умертвила обиду. Вскрыла грудную клетку, пошарила пальцами между ребер, поймала ее за склизкий хвост и сломала той хребет в болезненных, волевых объятиях.

Дрейк улыбалась. До тех пор, пока не наступил зомби-апокалипсис. И все умершее не воскресло чудовищем с двумя головами на месте бывшей одной.

Чудовище вытянуло шею, оглядело внутренний мир счастливой Татум и взвыло голосами тысячи грешников. Облизнулось, провело шершавым языком по сердцу, вспороло когтями тонкий покров. Дрейк захлестнуло отчаяние.

Она задохнулась быстро, неожиданно – в глазах против воли закипели слезы.

Так она и застыла: в одном ботинке с пальто на плечах, таращась на отражение в зеркале прихожей. Зазеркалье скалилось улыбкой с опозданием, жуткой, наигранной и – только сейчас стало видно – сломанной.

Татум так отчаянно желала покоя и равновесия, так не хотела расстраиваться из-за болтливого мудака, что не заметила, как сломала собственную чашу весов. Со злым азартом она надавила на чашу радости с такой силой, что радость превратилась в истерику.

Удар пришелся на солнечное сплетение, Дрейк поморщилась, выдохнула… и утонула в слезах.

Осела на пол в прихожей, не надев второй ботинок, и против воли позволила телу пережить вчерашний разговор. Вдыхая досаду, Дрейк выдыхала токсичную злость. Мерзкое чувство упущенного контроля душило, цеплялось, как утопленник, за открытые нервы, барахталось в мутном сознании, пытаясь сделать вдох.

Когда? Когда она упустила этот незаметный, ублюдочный момент, в который ей стало не плевать? Почему не уследила, не дала пощечину после очередной подкупающей, лучистой улыбки, почему не разбила телефон о стену после последнего звонка, почему позволила разобрать круг из соли вокруг собственного сердца, который не пускал нечисть вроде Вертинского так глубоко? Почему она сейчас сидит в прихожей и рыдает из-за парня, как идиотка, ничего не смыслящая в человеческих отношениях?

Обида вместе со слезами выдавливала глаза. Паршиво, гадко и мерзко было из-за того, что она знала, чем все закончится. Знала, но решила, что будет умнее. Переиграет игрока. Сама станет игрой и установит собственные правила – не будет играть по чужим. Заметит, когда станет опасно, и опустит жалюзи отчужденности. Всегда будет следить за тем, чтобы оставаться на самой приятной грани – безразличия.

Что бы он ни сказал, что бы он ни сделал – Татум было плевать. До недавнего времени. В какой момент ее сигнализация, предупреждающая о непрошеных гостях на частной территории, дала сбой?

Татум захлебнулась новой порцией слез. От пробравшегося под кожу Вертинского было не избавиться. Память начала играть с ней в смертельно опасную игру, окрашивая старые эпизоды воспоминаний новыми красками.

Их спор – в тот вечер Крис пришел безумно раздраженный. Схватил ее за волосы, повалил на пол, не обращал внимания на ее слова о боли. Тогда – было плевать. Она выяснила причину, обматерила парня и перевела тему разговора. Потому что ей было плевать.

Сейчас сознание кричало: неправда. Тебе не плевать. Тебе больно и паршиво оттого, что он выместил на тебе свою злость. Обидно, что он перешел грань и не позаботился о твоем самочувствии. Он тебя использовал, дал волю насилию и не сказал «прости». И теперь тебе не отделаться от этого. Потому что он уже под кожей. А вместе с дурной кровью по артериям разносится новый программный код: тебя волнует все. Все, что имеет хоть какое-то отношение к имени Кристиян Вертинский.

Дрейк не смогла быть сильной. Пробовала – не получилось. Разбитая, разобранная, она до тошноты курила сигареты одну за другой и брела, шаркая, по асфальту на встречу с лекарем душ.

Но зайти в дверь не смогла. Стояла на другой стороне дороги, выжигала кованые ворота взглядом и молчала в трубку, пока Старицкий в пустоту задавал вопросы.

У Тат кончились силы. Она никогда не верила в Бога, но сегодня потерялся последний ориентир: она больше не верила в себя. Ресурсов на крестовые походы не осталось, шахматы забыла дома, а новая партия на ум не приходила. Откровенный разговор рассматривался как один из вариантов самоубийства. Татум сглотнула.

– Мне кажется, что я иду по сырому снегу. – Она перебила психолога, который пытался разговорить Дрейк, глядя на нее сверху из панорамного окна. Говорила Тат не ему – сквозь. – При каждом шаге в сапогах хлюпает, под мокрой кашей скользит лед, идти тяжело и муторно. Будто каждый шаг – как первый, ни оттолкнуться, ни разбежаться. Бредешь, скользишь, балансируешь, а каждая мнимая опора оказывается иллюзией, противным обманом, не разрешая на себя опереться. – Дрейк всхлипнула, вытерла рукавом нос, дрожащими от холода пальцами достала новую сигарету.

– И ты так устаешь идти, так устаешь от вечной недо-весны, что вопреки интуиции на очередном шаге решаешь поверить, что этот лед будет особенным. Этот шаг окажется верным и решающим, лед там будет крепким и шершавым. Не пустить корни, так передохнуть от вечного скитальчества точно сможешь. – Колесико зажигалки не хотело поддаваться, Дрейк чертыхнулась себе под нос, с пятого раза подпалив сигарету.

– И ты столько уже прошел, столько иллюзорных опор видел, столько раз поскальзывался и поднимался. Поднимался, даже когда хотелось раскинуть руки и умереть в холодном снегу, смотря в мутное небо. Столько узнал о себе в этих мерзких, поганых, подлых ситуациях, изучил текстуры снега, привык к дождю и слякоти, все знаешь о поведении льда. И, зная все это, думаешь: даже если этот тоже окажется ненадежным и скользким, ты это заметишь. – Дрейк затянулась табачным дымом и выдохнула его через всхлип. Старицкий на том конце провода молчал. – Заметишь чертов скользкий кусок льда, потому что он – не первый. Не такой же, но все они, в общем-то, одинаковые, эти куски льда. Заметишь раньше, чем поскользнешься и больно ударишься задом о ледяную корку. Не раз уже падал и не раз поднимался – заметишь.

Дрейк чувствовала, как холод пробирается сквозь пальто, минуя кожу и мышцы, к самому сердцу.

– А потом открываешь глаза, глядя в мутное серое небо, и даже не помнишь, как поскользнулся, не то что не заметил подлянку все-таки не шершавого льда. Лежишь, спину и грудь ломит от