после работы домой — мимо двухэтажных многоквартирных домов, бесчисленных лавок и магазинчиков с вывесками, грубо намалёванными от руки. Под дощатыми навесами жарят на продажу мясо, шумно играют в карты, пьют пиво, веселятся. На скамейках сидят старухи. Из раскрытых окон доносится визгливая музыка и призывно глядят раскрашенные женщины.

— Смотри, вон та совсем девчонка, — сокрушённо говорит Николас, рослый парень с рыжеватыми волосами, собранными в хвост.

Пит не слышит.

— Эй, молчун! Плюнь ты на эту Дарину. Что ты в ней нашёл? Ты парень работящий, а эта вертихвостка ни на одной работе не задерживается. Не иначе, принца ждёт.

— И дождалась. Только это не я.

— Ну, и прекрасно!

Николас увлечённо рассказывает про какую-то книгу, которую читал всю ночь, и под его вдохновенный монолог они подходят к перекрёстку. Здесь их дороги разойдутся. До мельницы Пита полчаса ходу, а Николас живёт на соседней улице. Пит по-прежнему молчит, и Николас предпринимает последнюю попытку его разговорить:

— В зеркало давно смотрелся? Почернел, высох, как щепка. Нет, брат, тут особое лекарство требуется, раз сам не можешь справиться.

Пит устал от нотаций, но ему не хочется обижать друга. Да и возражать нет сил. И так всё, как в тумане, — звуки, лица…

— Ну? — бесцветным голосом спрашивает он.

— Есть у меня знакомая…

— Не хочу.

— Да погоди ты, тут другое! — Николас говорит тише. — Шептуха из долины. Надёжная. Одному человеку тоже лихо было, как тебе, так она ему быстро помогла.

— Хромому из второй бригады?

— Уже разболтали, черти… Понятное дело, без денег она работать не станет, придётся заплатить. Как у тебя с наличностью? Если что, я одолжу.

— А может, я не хочу излечиваться?

Эта мысль по-настоящему пугает Николаса, он передёргивает плечами, а уж плечи у него в дверь не пройдут. Вынырнув из полузабытья, Пит тоже пытается представить, что с ним будет, если он не справится со своей тоской.

— Не дури, брат, — говорит Николас. — Завтра выходной, выспись, а часов в десять пришлю знакомого мальчонку, отведёт тебя в долину. Без провожатых туда не стоит соваться, сам понимаешь.

— Чего-о?

— Не пойдёшь один, вот чего.

— Плевать я хотел, — говорит Пит и равнодушно сплёвывает на землю.

…Дома у нижних выкрашены в радостные цвета, каждый двор любовно обустроен, сады и огороды ухожены так, что обзавидуешься. И везде цветы — на клумбах, на грядках, в горшках. Зачем им столько?

Шустрый малец привёл его к домику под соломенной крышей. Рамы чистейших окон, вдавленных в мазаные стены, лазоревые. К стенам цвета чайной розы прислонена деревянная лесенка, на ней сохнут пучки трав с лиловыми и жёлтыми соцветиями. Рядом в большом глиняном горшке пламенеет герань.

Поджав ноги, на пороге сидит хозяйка. Мальчишка сказал, её зовут Шани. Сказал и тут же исчез, Пит глазом не успел моргнуть. Эта Шани крупная и статная. Поверх цветастого платья фартук с оборками. В чёрных волосах, пучком стянутых на затылке, блестит седина. Пита раздражает обилие золотых украшений, которыми она увешана. Разве они скрывают вздувшиеся вены на руках, морщины и коричневые пятна на оплывшем лице? Уж лучше тогда носить золотую маску… Всё это проносится в голове, а женщина между тем смотрит на него так пристально, словно хочет разглядеть внутренности.

— Вспомни, сколько у тебя денег, — низким голосом говорит она.

Боль и сладость в этих воспоминаниях. Разом заныли все шрамы на ногах, которыми его наградили янтарники, но за кусачих тварей с драгоценным хитином Пит выручил основную долю своих сбережений.

— Раздели их на три части.

Горят сбитые пальцы и натёртые до мозолей ладони, шею ломит, в спину будто вогнали кол — не пошевелиться свободно. Пит думает о тысячах кирпичей, которыми выложил чужие дома, чтобы когда-нибудь построить собственный. По подсчётам денег уже хватает на три стены. Ещё несколько лет изнуряющей работы и самой жёсткой экономии, когда нельзя купить новые штаны или съесть на ужин кусок мяса, и можно строиться. Главное, что у него есть план, решимость и крепкие руки, а значит, его дом будет ничуть не хуже, чем на Зелёном Проезде: два этажа, просторная гостиная со столовой и кухней, спальня, комната матери и две детские. А может, даже три. И лужайка с клумбой перед домом. И крохотный бассейн, в котором будут плескаться дети. Его дети.

Голос Шани выводит его из задумчивости:

— Отдашь мне одну часть.

— Часть чего?

— Денег, конечно.

Пит угрюмо молчит, представляя, как рушится стена его дома.

— Вторую принесёшь, если не сможешь остановиться. Так бывает. Одно тянет за собой другое, понимаешь?

Он не понимает. Отдать ещё одну стену всё равно что вторую руку оторвать.

Её слова безжалостны, как челюсти янтарников:

— Если придёшь во второй раз, то придёшь и в третий.

Пит усмехается, он уже принял решение. Ничего она не получит.

— В четвёртый раз я приму тебя даром.

— А сейчас нельзя? Ну, как будто у меня ничего нет.

Она смотрит на него внимательнее.

— Думаешь, я для себя стараюсь? Без жертвы, без боли тебе не спастись.

— Что ты сделаешь с моими деньгами? — спрашивает Пит, чтобы придать разговору завершённость.

Ему в самом деле интересно, какая у неё корысть. У каждого есть право на мечту, даже если эта ведьма из долины спит и видит новые серьги или браслеты, которые достанутся её дочерям. Пит быстро подсчитывает в уме: три стены — три горсти золота. Да на ней и так уже полдома!

— Что я сделаю, — мечтательно говорит она.

Её взгляд устремляется на далёкий обрыв за его спиной, скользит по городским холмам. Там крошечные домики под черепичными крышами утопают в багрянце парков, а на башнях магистрата, достающих до неба, полыхают изумрудные и алые огни. В эту минуту солнце появляется в разрывах туч и высвечивает на смуглом лице Шани загадочную улыбку.

— Люди из города дадут мне подержать котабрика, — говорит она.

Котабрик на языке местных — котёнок. Пит поворачивается и идёт прочь.

— Ходил? — между прочим спрашивает Николас, когда они, уединившись в обеденный перерыв, жуют бутерброды с вяленой рыбой.

Пит кивает.

— Ходил, но не по мне это.

— А что так?

— Слишком много старуха просит. Я сам справлюсь.

Шани, конечно, ещё не старуха, но Пит вмещает в обидное слово всю свою злость, правда, произносит его тихо — болтают, что ветер доносит проклятия до нижних и они возвращают их точно по адресу.

— Ну-ну, — говорит Николас, отирая усы от крошек. — Только смотри, Пит, как бы тебя не уволили.

Бутерброд падает у Пита из рук.

— За что?!

— Сам подумай.