Я моргнула. Возле окна стояли Дашка и Лена из его потока. Они смотрели на меня не просто с презрением.

С каким‑то… ехидным сожалением.

— Прости? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Да ничего, — фыркнула Лена. — Радуйся, пока можешь. Твоя очередь "помогать" светилу.

— Что вы имеете в виду? — во мне что‑то ёкнуло, но я старалась сохранить достоинство.

— А то, что Арсений у нас коллекционер. Коллекционирует. Как бы это помягче… полезных идиотов. В прошлом месяце он "занимался" с отличницей‑третьекурсницей Аней, пока та не сделала за него весь курсач. А потом, ой, как‑то перестал замечать.

— Он просто. Он ценит ум, — слабо защитила я, но их слова, как гвозди, вбивались в мой праздничный пузырь.

— Ум? — Лена засмеялась, коротко и противно. — Дорогая, он ценит бесплатную рабсилу и лёгкую наживу. А ты у нас следующая в списке. Бесплатная домашняя работа, бесплатные конспекты к сессии. Ну и, возможно, если очень повезёт… бесплатное же восхищение и преданность лохушки.

— Заткнитесь, — выдохнула я, сжимая ремни рюкзака так, что костяшки пальцев побелели.

— Ой, простите, мы твою сказку разрушили? — Дашка бросила смяную бумагу в урну с точностью снайпера. — Ладно, иди чайку жди. Только смотри, когда он перестанет тебя замечать, не говори, что мы не предупреждали.

Они ушли, хихикая, оставив меня одну в опустевшем коридоре. Эйфория сменилась холодной, липкой тошнотой.

Зависть. Чистой воды зависть. Они просто злые, потому что он выбрал для помощи меня, а не их. Они хотели его внимания, а он сейчас ждёт меня в библиотеке.

Я посмотрела на часы. Шесть. До встречи — целый час. Целый час думать об их словах или готовиться. Повторить матан на всякий случай. Чтобы блеснуть.

Он мой, — упрямо подумала я, выходя на улицу.

Они просто сволочи. А он увидел во мне что‑то настоящее.

Но почему‑то по спине снова пробежали те же мурашки, что и от его прикосновения. Только на этот раз они были ледяными.

√3

Библиотека в семь вечера была пустынна и тиха, пахла пылью, старыми книгами и моей собственной идиотской надеждой. Я пришла на десять минут раньше, перебрала кучу вариантов, как сесть. Напротив, рядом, подальше. В итоге вжалась в угол у окна, положила перед собой конспекты и стала ждать, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.

Он появился ровно в семь, не секундой позже. Нес два бумажных стаканчика. Шел неторопливо, уверенно, как хозяин этой тишины. Увидел меня, и та самая, чертова, полуулыбка тронула его губы.

— Привет, спасительница, — поставил передо мной чай. — Бери, пока не остыл.

— Привет, — мой голос прозвучал сипло. Я сглотнула. — Спасибо.

Он сел не напротив, а рядом, так близко, что его колено почти касалось моего. От него пахло тем же холодом, деревом и чем‑то неуловимо дорогим. Мой мозг отключился. Рациональная часть сдалась под натиском этого запаха.

— Ну что, показывай, где у тебя загвоздка, — я открыла тетрадь, стараясь смотреть на формулы, а не на его руки. Руки были красивые, с длинными пальцами, без колец.

— Везде, — он хохотнул тихо, по‑дружески. Его плечо коснулось моего. — Шучу. Вот этот бред про пределы. У меня в них какая‑то абсолютная слепота.

Я стала объяснять. Медленно, четко, водя ручкой по бумаге. Он наклонился, чтобы лучше видеть, и его волосы почти касались моей щеки. Я говорила о пределах, а сама думала о том, как бы повернуть голову на миллиметр, чтобы почувствовать это прикосновение.

— Понял, — сказал он вдруг, откидываясь на спинку стула. — Ты гениальна. Серьёзно.

— Да ну, просто много занимаюсь, — я почувствовала, как краснею. Глупо. Идиотски.

— Это и есть гениальность, — он взглянул на меня, и в его глазах было то самое тепло, ради которого я, наверное, и согласилась бы на всё. — Большинство-то ленивое говно. А ты нет.

От его грубой лексики внутри что‑то ёкнуло сладко и запретно. Он говорил со мной как с равной. Как с той, с кем можно не церемониться.

Так и пошло. Мы встречались в библиотеке два, иногда три раза в неделю. Он всегда покупал чай. Всегда садился рядом. Иногда, когда уставал, перекидывал руку на спинку моего стула, и мне казалось, будто он обнимает меня. Иногда шутил, и его смех, низкий и немного хриплый, становился для меня лучшим звуком на свете.

Я жила этими встречами. Конспекты для него я делала с таким усердием, будто это были дипломные работы. Решала его домашки, иногда почти полностью. А он благодарил.

Говорил "Яна, ты волшебница или Что бы я без тебя делал, совсем бы пропал"

И взгляд его в эти моменты был настолько искренним, что все предупреждения Дашки и Лены рассыпались в прах.

Завистливые гадюки. Они просто не видели его настоящего. Не видели, как он устает после тренировок, он играет за факультет в баскетбол.Как иногда задумывается, глядя в окно, какой он на самом деле глубокий и уязвимый.

Любовь?

Да это было нечто большее. Это была болезнь. Я ловила себя на том, что ищу его в коридорах, подстраиваю свой график под его, узнала, какой кофе он пьет и какая музыка играет у него в наушниках.

Он стал моей вселенной.

Но была и обратная сторона. Невидимая, но ощутимая, как лезвие под шелком.

Он никогда не предлагал встретиться вне библиотеки.

Не добавлял в соцсетях.

Однажды я, набравшись духа, спросила, не хочет ли он сходить в кино на премьеру фантастического боевика, о котором он как-то упоминал.

Он тогда удивился, будто я предложила полететь на Марс.

— Кино? Да ну, в эти выходные мы с пацанами на выездной матч. Да и вообще, в кино сейчас одни подростки с попкорном.

И перевел разговор на тему зачёта по физике, который я, конечно же, помогла ему подготовить.

А еще были "пацаны".

Его компания: такие же спортивные, громкие, уверенные в себе ребята. Когда он был с ними, я для него словно не существовала. Мы могли пересечься в холле, я ловила его взгляд, готовая улыбнуться, а он просто смотрел сквозь меня, обсуждая с кем‑то последнюю игру. Как будто между нами в библиотеке ничего не было. Как будто я была призраком.

И каждый раз после такого я шла домой с