class="p1">Ржевский вспомнил её в костюме Наполеона: серый сюртук на голое тело, который не сходился ни на груди, ни на бёдрах; растрёпанная коса, спускавшаяся из-под шляпы. В сравнении с этим рубаха, синий сарафан и платок выглядели скучновато, но Полуша, не подозревая о недостатках своего наряда, бросила на барина лукавый взгляд.

Уборка не могла закончиться скоро, а летом оставлять объедки на столе нельзя — налетят мухи, а то и осы, поэтому Ржевский, чтобы звон посуды не мешал разговору, предложил гостю пройти в другой угол комнаты, где возле камина (конечно, нетопленного) стояли два кресла.

Крестовский-Костяшкин уселся, прислонил трость к ручке кресла, положил шляпу на колени и принялся стягивать перчатки.

Ржевский, сидя рядом, невольно обратил внимание, что у гостя длинные острые ногти, и эта деталь опять будто о чём-то напомнила, но поручик не придал ей значения.

Меж тем Крестовский-Костяшкин, положив перчатки поверх цилиндра, начал рассказывать:

— Я, знаете ли, скромный помещик. Живу в имении, никуда почти не выезжаю, поэтому соседи меня знают плохо. Вы наверняка обо мне не слышали.

— Нет-с, не слышал, — признался Ржевский.

— А между тем, — сказал гость, — моё имение не так далеко от вашего. Поэтому до меня дошёл слух, что есть у вас дворовая девка по имени Аполлинария, которая поёт изумительно. На всю округу славится.

— Аполлинария? — озадаченно спросил Ржевский и оглянулся на Полушу. Та отчего-то перестала звенеть посудой, но продолжала стоять возле стола, рассеянно вертя в руках серебряную ложку.

Гость тоже посмотрел на Полушу и хищно прищурился.

— Это она?

Поручик вспомнил, что Полуша в самом деле красиво поёт, хотя он её ценил не за это.

— У меня среди дворовых только одна Аполлинария. Других нет.

— Значит, она. — Гость ещё сильнее прищурился и цыкнул зубом. — Продайте мне её, Александр Аполлонович. Хорошие деньги дам.

— А зачем она вам? — спросил Ржевский.

Гость мечтательно вздохнул.

— Я — скромный помещик. Живу скучно, почти никуда не выезжаю. Одно у меня развлечение — мой крепостной театр. Вот для театра мне ваша певунья и нужна. На одну из главных ролей в новом спектакле.

Поручик ещё ничего не ответил, а Крестовский-Костяшкин уже смотрел на Полушу, как смотрят на крендель, только что купленный у уличного торговца, — с которой бы стороны откусить.

Полуша уронила ложку и вскрикнула, умоляюще глядя на Ржевского:

— Барин! Не продавай меня!

От этого возгласа даже оконные стёкла зазвенели, а гость опять вздохнул мечтательно.

— Голос сильный, звонкий. Для театра — самое то.

Полуша уже чуть не плакала.

— Барин, не продавай меня! Неужто у меня здесь ролей мало⁈ Я тебе Наполеона играю, маршала Мюрата играю, маршала Нея играю, маршала Понятовского играю. Разве плохо играю? Ты же всегда довольный.

Ржевский вспомнил, как Полуша изображала Наполеона минувшей ночью, и это воспоминание заставило встрепенуться.

Что же это такое? Ведь поручик спросил, зачем гостю Полуша, просто так, из любопытства. И не собирался продавать её! Однако голос у гостя имел странное свойство — усыплял, убаюкивал, и только поэтому Ржевский не сказал «нет», а сидел словно в полузабытьи.

Поручик уже собрался заявить своему визави, что продавать Полушу не намерен, но беседа продолжилась в другом ключе — как будто сделка возможна.

— Так у вас здесь тоже театр⁈ — воскликнул Крестовский-Костяшкин, когда Полуша кончила причитать. — Не знал, что вы — тоже любитель.

Поручик замялся:

— Ну как вам сказать…

— И роли у вашей актрисы такие занятные, — продолжал рассуждать гость. — Вот бы посмотреть.

Ржевский решительно отверг эту инициативу.

— Нет-с. Мы привыкли без зрителей играть.

— Вы сказали «мы»? Вы сами участвуете в спектаклях? — не поверил гость.

— Конечно, участвую, — сказал поручик. — Если самому не участвовать, то что за удовольствие?

— А я, знаете ли, нет, — признался Крестовский-Костяшкин. — Я только смотрю. Если всё идёт гладко и, что называется, естественно, то смотреть на это — истинное наслаждение.

— Ну, у каждого свои предпочтения. — Ржевский пожал плечами.

— А может, всё же позволите мне посмотреть? Хоть один акт.

Поручика даже немного смутила настойчивость незнакомца, желающего понаблюдать половой акт.

— Нет, я предпочитаю без зрителей. — Ржевский решительно помотал головой.

— Как досадно! — Крестовский-Костяшкин, кажется, был непритворно огорчён. — Я бы не отказался перенять ваш опыт.

— Думаю, у вас его тоже достаточно. — Поручик снисходительно улыбнулся.

— Однако он не такой, как ваш. — Визави покачал головой и продолжал: — Я завидую вашей решительности. Я всегда в тайне мечтал, вот как вы, устроить что-нибудь на военную тему…

— Так в чём же дело?

— … Но мне никогда не хватало смелости. Я не настолько уверен в себе. Ведь если уж браться за такое, это должно быть грандиозное действо.

— Не обязательно.

— Как же не обязательно! Обязательно! И оно потребует много сил от всех участников. И от постановщика — в первую очередь.

Поручик кивнул.

— Да. Сил уходит порядочно. Бывает, что после отсыпаешься до самого полудня.

— И длиться это должно весьма долго, — заметил гость. — У вас сколько актов? Три? Четыре?

Ржевский удивился. Про количество половых актов, происходящих в течение ночи, его раньше никто прямо не спрашивал.

— Когда как, — ответил поручик. — Обычно — два. Но бывает и три, и четыре. А иногда и пять.

— О! — Крестовский-Костяшкин посмотрел на Ржевского с уважением. — Пять актов! Потрясающе!

— Да ничего особенного, — отмахнулся Ржевский. — Вот когда я служил в Мариупольском гусарском полку, у нас один рядовой…

— Так вы продадите мне вашу Аполлинарию? — нетерпеливо перебил гость. — Как я уяснил из ваших слов, она ваша основная актриса, поэтому предлагать малую цену бессмысленно. Но я готов раскошелиться.

— Полуша у меня, — поручик задумался, выбирая слово поточнее, — одна из основных, но…

— Понимаю ваши обстоятельства, — снова перебил Крестовский-Костяшкин. — Однако мне для нового спектакля необходима актриса с хорошим голосом. Без этого никак! Так что предлагаю вам за Аполлинарию сто рублей серебром.

— Барин! — Полуша, по-прежнему стоявшая возле стола, упала на колени и закрыла лицо руками.

Ржевский оглянулся на неё и произнёс:

— Подождите, Владислав… э…

— Казимирович.

— Вы меня как-то не так поняли, Владислав Казимирович, — проговорил поручик. — Я вообще не намерен