порядком. Даже свадебное путешествие было. Но Костяшкина уж очень казнила себя, что прежнему мужу детей не родила и род Костяшкиных угаснет. Поэтому с самого начала настояла, чтобы дети двойную фамилию носили: пускай хоть такие Костяшкины останутся. И крестили их, конечно, в православии, хотя Крестовский-то сам католик был…

— А его сын? — Поручик никак не мог дождаться окончания рассказа. — Вы сказали, что он нечисть. Почему?

— А? — Белобровкина опять сделалась глухой, поэтому пришлось Тасеньке снова вмешаться.

— Так я к сыну и веду! — воскликнула старушка. — Костяшкина двоих детей родила: сына и дочку, а лет через пять после свадьбы померла. Уж не знаю, отчего, а только Казимир как будто даже обрадовался. С женой жил русским барином, а как овдовел, то зажил польским паном. Детей воспитывал на польский лад, так что сынок его — Владислав Казимирович — вырос поляк поляком. Да и дочка получилась такая же — не барышня, а панночка. Отец просватал её за поляка и в польские земли отправил, и сыну тоже нашёл невесту нездешнюю — полячку. Приехала она из далёкой глуши. То ли возле Карпатских гор это место, то ли в самих горах. Глушь, короче говоря.

— А может, невеста приехала из Трансильвании? — с улыбкой спросил Петя, до этого молчавший.

Тасенька чётко повторила бабушке вопрос.

— А разве там польская земля? — удивилась Белобровкина.

— Нет, — помотал головой Петя, а старушка нахмурилась:

— Раз это земля не польская, что ты меня путаешь? Говорю же: невеста была полячка.

— Да я так, — пытался оправдаться Петя. — Польские земли лежат по соседству с Трансильванией, а в самой Трансильвании находится значительная часть Карпат. К тому же Трансильвания — поистине медвежий угол. Вы сказали «глушь», вот я и вспомнил самое глухое место всей Европы.

— Но почему Владислав Казимирович — нечисть? — в который раз спросил Ржевский, решив во что бы то ни стало добиться ответа.

Тасенька повторила и этот вопрос, а Белобровкина ещё больше нахмурилась.

— Почему нечисть? — грозно произнесла она. — Да оттого, что Казимир после смерти жены тайно перекрестил обоих детей в католики! Оттого и получилось, что Казимирова дочка вышла за поляка, а Казимиров сынок на полячке женился. Среди русских найти католиков мудрено, а среди поляков и искать не надо — все они католики.

Поручик облегчённо вздохнул:

— Ну и ладно. А то ходят слухи, будто этот Владислав Казимирович — упырь.

За столом все ахнули кроме Белобровкиной, которая опять не расслышала. Пришлось Тасеньке в который раз повторять слова Ржевского.

Бобричи уже успокоились и принялись доедать остывающую уху, когда старушка задумчиво сказала:

— А может, и упырь.

Глава семейства Бобричей застыл с ложкой в руке, а его жена воскликнула:

— Как упырь! То есть с нами по соседству живёт упырь? — Она обеспокоенно посмотрела на дочерей. — Но упырей не бывает. Это же сказки.

— А может, и упырь, — всё так же задумчиво повторила Белобровкина. — А может, и нет никакого Владислава Казимировича. Может, это сам Казимир притворился своим же сыном, чтоб никто не удивлялся, отчего Казимир так долго живёт и не помирает. Жену уморил, а сам живёт.

— Бабушка, но ведь у господина Крестовского была ещё и дочь, — возразила Тасенька. — Откуда же она взялась? Ведь после того, как человек стал упырём, у него дети не родятся.

— А ты тоже знаешь, откуда дети берутся? — Белобровкина подозрительно посмотрела на внучку, а затем на Ржевского и сказала: — Вот, пошляк! Твоё влияние.

— Бабушка, Александр Аполлонович здесь ни при чём, — поспешила оправдаться Тасенька. — Про детей я в книжке читала.

Однако Белобровкина уже не слушала и будто сама с собой продолжала рассуждать:

— А может, и не было никакой дочки. Никто эту дочку толком не видел. Отец никуда её не вывозил. Даже в Тверь. А как выдал замуж, так дочка и вовсе пропала, будто не было. Может, это всё — сплошь обман. Может, помещицу Костяшкину обманули и одурманили. Может, ей только казалось, что она вышла замуж и детей родила. Одурманили её, чтоб она завещание написала на сына, которого нет. А на самом деле есть только упырь Казимир да его упыриха, которую он к себе пригласил из польской глуши.

«Вот чертовщина!» — подумал Ржевский, хоть и не поверил рассказу.

И всё же у поручика появилось смутное беспокойство, которое только возросло, когда он в вечерних сумерках возвращался из гостей к себе в имение.

Летом вечера долгие, да и ночи светлы, так что можно было не бояться заблудиться, а разбойников в тех местах не водилось, но Ржевский погонял рысака. Отчего-то хотелось поскорей добраться до дому.

Глава вторая,

в которой происходит таинственное исчезновение, а затем появляются вопросы

Ржевский возвратился домой уже в темноте, но его ждали. Прямо у ворот усадьбы дежурил дворовый с фонарём — старый отставной солдат. Ещё издали заслышав топот рысака, дворовый распахнул створки и вытянулся по струнке.

Поручик въехал во двор и остановился у крыльца. Конюх взял коня под уздцы и проговорил:

— Спаси, Господи.

Кухарка Маланья, когда Ржевский выбрался из коляски и поднялся по ступенькам, зачем-то перекрестила его и сказала:

— Слава Богу.

Поручик насторожился:

— Что такое? Случилось что-то?

Маланья замялась, но тут на крыльцо выскочил белобрысый мальчонка, её внук, и начал скороговоркой:

— Ваше барское благородие, разрешите доложить.

— Докладывай, — разрешил Ржевский.

— Пока вас не было, у нас тут ничего не случалось.

Поручика это почти успокоило.

— Ужинать будешь, барин? — спросила Маланья.

— Нет, в гостях накормили, — ответил Ржевский, проходя в дом. — Квасу дай.

Он прошёл в спальню, с помощью лакея Ваньки избавился от верхней части мундира, сладко потянулся, разминая затекшую от долгой дороги спину, и заглянул в шкаф. Там висели костюмы, в которые одевалась Полуша, когда изображала Наполеона, маршала Нея и прочих военачальников.

Поручик задумался, что из вещей сегодня «вдохновляет», и уже почти решил, что в этот раз можно и без переодеваний, когда явилась Маланья — принесла квас.

— Маланья, позови-ка мне Полушу, — сказал Ржевский, беря с подноса холодный стакан кваса, но тут кухарка опять замялась, как недавно на крыльце:

— А её нету, барин.

— Как нету? — Поручик, отпивая из стакана,