в рамки полисной конституции положение лидера афинской демократии Перикла, провоцировавшее сопоставление его с древними тиранами и, в частности, с Писистратом. Другим фактором могла быть державная политика и положение Афин в возглавляемом ими Делосском (Первом Афинском) морском союзе, также подсказывавшее сопоставление с тиранией. Наконец, в период Пелопоннесской войны активизация антидемократических сил, нервозность и страх гражданской массы перед возможностью государственного переворота, последствием которого могло быть утверждение олигархического или тиранического режима, могли пробуждать воспоминания об однажды уже пережитой тиранической власти и таким образом стимулировать исторические и политические разыскания.

Одним из тех политических писателей, чье творчество развивалось под влиянием названных факторов, был афинский историк Фукидид. Его суждения о тирании представляют для нас двойную ценность, поскольку они, с одной стороны, отражают усвоенный им у современной теоретической мысли (в первую очередь, у софистов) интерес и подход к проблеме тирании, а с другой — покоятся на добытом эмпирическим путем, конкретно-историческом знании об этом предмете. Отвлекаясь от отдельных частностей, можно сказать, что обращение Фукидида к теме тирании обусловлено тремя историческими поводами и соответственно включает в себя три вопроса: об исторической роли древней тирании, о характере и судьбе тирании Писистратидов, о схожести власти афинян над союзниками с тиранией. По всем этим вопросам величайший историк древности высказывает суждения, заключающие в себе решительное осуждение тирании. Так, он указывает на ничтожность внешнеполитических свершений древних тиранов, беспокоившихся только о собственной выгоде и безопасности; более того, он причисляет тиранию к числу факторов, сдерживавших активность эллинов, и с одобрением говорит о Спартанском государстве, не знавшем тирании и содействовавшем ее сокрушению в других местах. Сурово судит он и о тирании Писистратидов, которые, при внешнем сохранении полисной конституции, все ключевые посты в государстве замещали своими людьми, опирались на наемников и совершенно деморализовали афинское общество. Что же касается не раз высказываемого у Фукидида взгляда о сходстве власти афинян над союзниками с тиранией, то это сопоставление не нуждается в особых комментариях; разве что надо заметить, что такая оценка историком Афинской державы находится в полном соответствии с его общим взглядом на злокачественную роль афинского империализма в политической жизни Эллады.

Мы думаем, что как изначальное, расхожее словоупотребление, так и теоретическое осмысление понятия тирании клонилось у греков к одному, общему негативному заключению. Мало того, общественно-политическая мысль и историческая наука древних греков с редким единодушием вынесли отрицательный вердикт о тирании, определив ее как режим личной власти, исполненный эгоизма и своеволия, сочетающий демагогию с насилием, не подчиняющийся закону и не считающийся с интересами общества. Перенятый и подтвержденный классической историографией нового времени (сошлемся на фундаментальные труды Г.Г.Пласса и Г.Берве), этот вердикт не оставляет места для новейших спекуляций с тиранией, пытающихся на разный лад обнаружить в тиранических режимах позитивное ядро — демократически-крестьянское (С.Я.Лурье), прогрессивно-буржуазное (П. Юр и по существу следующий за ним А.И.Тюменев) или даже аристократическое (К.К.Зельин).

Часть I. Старшая тирания

Глава 1. Явление тирании в контексте архаической эпохи (VII–VI вв. до н. э.)

Общие контуры исторической жизни греческого народа во 2-й половине II — 1-й половине I тыс. до н. э. определялись наличием двух циклов исторического развития и, соответственно, двух вариантов построения цивилизации древними греками: микенского (во 2-й половине II) и классического (в 1-й половине I тыс. до н. э.). При этом является непростая для разрешения проблема. Споры ведутся, в частности, по поводу характера микенской цивилизации, ее типологической близости передневосточным обществам (в отечественной литературе сторонником такого сближения был Я.А.Ленцман) или обществу античного типа (А.И.Тюменев, С.Я.Лурье), а затем относительно степени разрыва или континуитета между временем микенским и позднейшим, классическим. Вдаваться в обсуждение первой проблемы сейчас было бы, пожалуй, нецелесообразно; что же касается второй, то здесь мы придерживаемся, так сказать, срединной позиции. По нашему убеждению, было бы нелепо отрицать наличие в исторической жизни древних греков разрыва, обусловленного дорийским вторжением и последующим крушением микенской цивилизации. Но столь же очевидно, что от микенского времени греки унаследовали массу важных традиций — технологических навыков обработки земли и материалов, необходимых для занятия ремеслами, искусства мореплавания, богатых религиозных и мифологических представлений, наконец, крепко отложившихся в народной памяти героических преданий (в первую очередь, конечно, о великом совместном предприятии ахейских владык — Троянской войне). Несомненно, весь этот запас ценностей оказался полезен, когда, после относительного застоя в так называемую гомеровскую эпоху или, как еще называют это время, Темные века (с середины ХII до середины IX в. до н. э.), началось новое поступательное развитие греческого общества.

Рождение города и формирование городской гражданской общины-полиса стало главным содержанием следующего, архаического, как его традиционно именуют, периода в истории древней Греции (VIII–VI вв. до н. э.). Те факторы социального прогресса, которые были заложены в структуре древнегреческого общества вопреки — а может быть и благодаря — дорийскому завоеванию, если иметь в виду высвобождение сельских общин от тяжкой опеки дворцовых центров — теперь, наконец, сказали свое слово, и результатом было рождение новых, гораздо более прогрессивных форм экономических и социально-политических отношений. С распространением железа (в ХI-Х вв. до н. э., по-видимому, из Малой Азии) была связана подлинная технологическая революция, повлекшая за собой интенсификацию производства как в земледелии, так и в ремесле. Следствием этого было углубление общественного разделения труда, отделение ремесла от земледелия, равно как и выделение в особый вид занятий торговли, что привело к появлению города в современном смысле слова как центра торгово-промышленной деятельности, противостоящего сельской округе. При этом общий экономический прогресс и особенно развитие торгового дела нашли свое выражение как в важных технических усовершенствованиях в морском деле (изобретение якоря, появление раздельных типов торговых и военных судов), так и в одновременном утверждении единообразных мер веса и объема и в выпуске правильных чеканных металлических денег (в VII–VI вв., сначала в греческих городах Малой Азии Эфесе и Милете, а затем на острове Эгина и в городах Балканской Греции Аргосе, Коринфе и Афинах).

Технический и экономический прогресс повлек за собой резкие перемены в области социальных отношений. Интенсификация производства содействовала рентабельности индивидуального хозяйства, что имело следствием решительное утверждение принципа частной собственности. Замечательным подтверждением этого явления может служить описанная в поэме Гесиода "Труды и дни" хозяйственная деятельность зажиточного земледельца, работающего на рынок, осознанно стремящегося к прибыли и видящего высшую цель в скупке чужих наделов. Но вместе с тем стало фактом и высвобождение личности из-под общинной опеки, иными словами — торжество индивидуализма. Ярчайшим живым воплощением этого принципа является фигура Архилоха с острова Пароса, авантюриста и поэта, сформулировавшего свое жизненное кредо