И ждет своего часа.

И она терла. И ждала.

Он сидел на груде тряпья, в углу промерзшей лачуги, и не плакал. Слезы кончились вместе со вчерашней коркой хлеба. Он смотрел на женщину на полу и ждал, когда она проснется, заорет, ударит его или опять заплачет. Но она лежала неподвижно, и эта тишина пугала его больше крика, больше побоев. Потом она вдруг дернулась, закашлялась, и ее стало рвать сухими спазмами. Она с трудом села и посмотрела на него. Но взгляд был чужой, не как у мамы. Мамин взгляд был мутным, пустым, беспомощным. А теперь взгляд стал каким-то другим. Растерянным и ласковым. Словно она увидела не его, Ярика, а… кого-то другого, того, кого любят. И от этого взгляда, странным образом, стало чуть менее страшно.

- Эй, малыш.

Голос был хриплый, больной, но совсем не злой. Она попыталась встать, но не смогла и поползла к нему. И когда холодная рука коснулась его щеки, он не отшатнулся, а наоборот, прижал руку к своей ледяной, мокрой от слез щеке. В её прикосновении ощущалась нежность, как раньше. А как было раньше, он никак не мог вспомнить, но точно знал, что было хорошо.

- Новая! Опять залипла? Тазик неси!

Голос Ульяны, поварихи, опять врезался в мозг, отгоняя воспоминания. От неожиданности я опять выронила миску в мутную воду.

- Сейчас я здесь. Зоя. В теле Лельки. Теперь у меня есть ребенок на попечении и работа.

В кабаке стоял невыносимый запах кислого пива, человеческого пота и пережаренного сала. Я мыла посуду, и казалось, что этот запах въелся в кожу, в волосы, в само нутро. Но это был запах жизни. Вернее, выживания.

Я, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова принялась за работу. Мыть нужно быстро и много. Работа нудная, однообразная. Нужно очистить от остатков еды, помыть, ополоснуть, поставить. Каждая дочиста отмытая миска была для меня маленькой победой над хаосом.

Ульяна, помешивая похлебку в чане, искоса наблюдала за новой посудомойкой. Баба была очень странной. Спину ни перед кем не гнула, не заискивала, глаз не прятала. Пришла три недели назад, худая как смерть, с ребенком за юбкой, и даже милостыню не попросила, не стала попрошайничать. Сразу работу попросила. И не просто - дайте что угодно, а деловито так заметила - морковку вы зря целыми бочками выкидываете. Ее если с тмином протомить - и ароматно, и вкусно, да и сытно будет. Повариха, уставшая выбивать провиант у скупого Гнуса, эту мысль оценила.

Взяла ее на работу и не ошиблась. Женщина, назвавшаяся Зоей, была молчаливой, но было видно, что голова у нее светлая, и руки из нужного места растут. И с мальчишкой своим обращается спокойно, даже ласково. Как будто он человек, а не обуза.

- Интересная ты баба , - думала Ульяна, отливая в миску пробу похлебки.

- Выживальщица. Не сломалась. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.

Я отнесла таз с ополосками и заглянула посмотреть на сына. Ярик сидел на пороге кладовки, куда его пускала Ульяна, и тихонько, шепотом, считал – …семь, восемь, девять… Он считал кружки на подносе у проходящего подносчика. Его серые глазки были сосредоточены, бровки сдвинуты. Мой маленький стратег. Мы с ним учились так считать - на кружках, на ложках, на шагах от кабака до нашей развалюхи.

Он почувствовал мой взгляд, поднял голову и улыбнулся так, словно мы с ним были заговорщиками в этом враждебном, шумном мире.

– Сколько, полководец? - спросила я тихонько.

– Двенадцать! - прошептал он. – Молодец. Скоро и до сотни дойдем.

Ульяна подозвала меня к прилавку и сунула в руки кусок хлеба и ломоть сыра.

- Это вам и мальцом. Ешьте, для работы силушка нужна, а ты дохлая, как смерть, смотреть больно. И… чтобы не скисала тут у меня на глазах. Она отвернулась, делая вид, что ей неловко за эту внезапную щедрость.

Я взяла еду, и комок подступил к горлу.

- Спасибо, Ульяна Петровна.

- Иди, иди. Скоро обозники нагрянут, опять аврал будет.

Я подошла к Ярику, разломила хлеб. Сыр был соленым, жирным и невероятно вкусным. Мы ели, прислонившись спиной к теплой печи. Ярик считал дырочки в сыре, путался и заливисто хохотал сам над собой так, что я тоже не могла сдержать смех.

-Ладно, малыш, ты продолжай считать, а мне нужно работать, сказала я, поцеловав его округлившуюся щечку.

И снова подошла к чану. Вода остыла окончательно. Пора менять.

Глава 2

Через три дня после моего “пробуждения” в теле Лельки закончилась последняя горсть муки,