задняя дверь наверняка открыта. Мама говорила Веселушке, что сама бы она такое старье в новый дом не повезла! Ну, пошли!

— Не хочу, — покачала головой Кезия.

— Да что ты за нюня такая! Идем!

Мириам схватила ее за одну руку, а Зэйди вцепилась в другую.

— Раз Кезия не пойдет, то и я не хочу, — упираясь, сказала Лотти. Но и ее поволокли… Для Сэмюэл Джозефсов веселье состояло в том, что сестры Бернелл играть не хотели. Они прибежали в бернелловский двор: тот был небольшой, квадратный, с клумбами с обеих сторон. На одной клумбе красовались пышные заросли белых лилий, а на другой одиноко торчали «бабкины игольники» — так дети называли бледный розоватый цветок, которому хватило бы сил пробиться даже сквозь трещину в асфальте.

— Да у вас всего один нужник, — презрительно заметила Мириам. — У нас вот целых два. Мужской и женский. И в мужском сидушки нет.

— Нет сидушки? — воскликнула Кезия. — Брось, не верю!

— Правда-правда! Честное слово! Зэйди, скажи? — И Мириам стала приплясывать и скакать, демонстрируя байковые подштанники.

— Конечно нет! Кезия, ты совсем как маленькая!

— Раз Кезия не верит, то и я тоже, — подумав, сказала Лотти.

Но Лотти никто никогда не слушал.

Элис Сэмюэл Джозефс потянула за лепесток лилии, оторвала его и перевернула. Его изнанка была покрыта синевато-серыми улиточками.

— А сколько папа вам платит за улиток? — спросила она.

— Нисколько, — ответила Кезия.

— Да ладно! Вообще ничего не дает? А нам папа дает по полпенни за сотню. Мы их бросаем в ведерко с солью, и они все такие пенятся, как слюни. У вас что, вообще карманных денег нет?

— Я получаю пенни за то, что мою голову, — сказала Кезия.

— И еще пенни за чистку зубов, — тихо добавила Лотти.

— И это все?! А Стэнли раз взял денежки из всех наших копилок, и папа так разозлился, что даже в полицию позвонил!

— Да не звонил он никуда, — сказала Зэйди. — Просто снял трубку и говорил в нее, чтобы Стэна напугать.

— Врушка! Ах ты вру-ушка! — закричала Элис, чувствуя, что ее сейчас сдадут. — А Стэн так перепугался, что вцепился в папу и как заорал! Потом укусил его, повалился на пол и стал колотиться головой что есть мочи!

— Ну да, — подбодрила ее Зэйди. — А потом за ужином кто-то позвонил в дверь, и папа сказал Стэну: «А вот и полицейские, это за тобой!» И знаешь, что сделал Стэн? — Ее глаза-пуговки радостно заблестели. — Его стошнило — прямо на обеденный стол!

— Ужас какой, — сказала Кезия, и в этот момент к ней пришла очередная идея. Кезия перепугалась до дрожи в коленках, но вместе с тем так обрадовалась, что чуть не закричала в голос.

— Я придумала новую игру, — сказала она. — Станьте в ряд, и каждый возьмет по цветку лилии. Я считаю до трех, и на счет три все кусают желтую серединку: кто первый проглотил, тот и выиграл.

Сэмюэл Джозефсы не почувствовали подвоха. Игра им понравилась. Их всегда увлекали игры, в которых надо было что-нибудь испортить. Безжалостно отломив крупные белые цветы, они выстроились перед Кезией в ряд.

— Лотти не играет.

Но никто не обратил не это внимания. Лотти все равно старательно гнула то туда, то сюда стебель линии, но никак не могла отломить цветок.

— Раз-два-три! — сосчитала Кезия.

Она радостно вскинула руки, и Сэмюэл Джозефсы стали грызть цветы, жевать, кривиться, плеваться и верещать, а потом гурьбой помчались к садовому крану. Кран их не спас: оттуда текла лишь тоненькая струйка, — и они с воплями понеслись дальше.

— Мама! Мама! Кезия нас отравила.

— Мама! Мама! Язык печет!

— Мама! Ой-ой-ой, ма-а-ам!

— Что это с ними? — робко спросила Лотти, все еще теребя потрепанный сочащийся стебель. — Можно мне тоже откусить лилию, Кезия?

— Не надо, глупенькая, — Кезия схватила ее за руку. — Язык будет печь вовсю.

— Так вот почему они все убежали, — сказала Лотти. Не дожидаясь ответа, она направилась к дому и принялась протирать краем передника ножки стульев, стоявших на лужайке.

Очень довольная собой, Кезия медленно поднялась по ступенькам крыльца и через судомойню прошла на кухню. Там не осталось ничего, кроме шершавого куска желтого мыла в одном углу подоконника да фланелевой тряпки с синими пятнами в другом. Камин был забит всяким мусором. Она порылась там в поисках сокровищ, но не нашла ничего, кроме заколки с цветком, принадлежавшей девушке-служанке. Кезия оставила заколку и проскользнула через узкий коридор в гостиную. Жалюзи не опустили до конца: солнечные лучи вскрыли зеленые просветы и снова озарили полные желтых хризантем лиловые вазочки — узор на их обоях. Злосчастная коробка стояла пустой, пусто было и в столовой, посреди которой одиноко высился стеллаж с черными кожаными фестонами по краям полок. Пахло там тоже чудно́. Кезия подняла голову и вдохнула, запоминая этот запах. Бесшумно, как котенок, она пробежала по ступенькам крутой, словно приставная, лестницы. В комнате мистера и миссис Бернелл она обнаружила таблетницу — черную и блестящую снаружи и красную внутри. Внутри нее лежал кусочек ваты. «Как раз поместится птичье яйцо», — решила Кезия. Оставалась еще одна комната (маленький туалет с жестяной ванной не в счет) — их спальня с двумя кроватями: одна для Изабель с Лотти, а другая — для нее с бабушкой. Она знала, что там ничего не осталось: она видела, как бабушка укладывала вещи. Собиралась. Хотя нет! В трещине пола застряла пуговица от корсета, а в другой — длинная игла и несколько бисерин. Кезия подошла к окну и прислонилась к нему, прижав ладони к стеклу.

Из окна виднелся двор, а за ним — глубокий овраг с древовидными папоротниками и густым клубком дикой растительности. Дальше простиралась эспланада, огражденная широкой каменной стеной, о которую с грохотом разбивались волны. (В этой комнате Кезия родилась. Она с визгом выбралась из сопротивлявшейся матери, угодив прямо в пасть южному холодному ветру. Бабушка подхватила ее, поднесла к окну и стала трясти, подмечая, как зеленые горы волн вздымаются над морем и захлестывают эспланаду. От их рокота в доме было гулко, как в раковине. На дне оврага сплетались между собой дикие деревья, а мимо запотевшего окна проносились большие чайки, кружась и крича.)

Кезии нравилось стоять у окна. Нравилось ощущать холод блестящего стекла под горячими ладошками, нравилось смотреть на забавные белые пятнышки, которые появлялись на пальцах, когда она сильно прижимала их к стеклу.

День тем временем догорел, и хмурые сумерки проникли в пустой дом: вороватые сумерки скрадывали очертания предметов, лукавые сумерки малевали тени. По ногам потянул сквозняк, шмыгая и завывая.