Так вот тот, кто меня уничтожал, теперь кормит червей на кладбище. И в этом мире нет ни одного человека, кто станет навещать его могилу и носить цветы, орошенные слезами невосполнимых потерь.

Я желаю Герману Стоцкому до скончания века беспокойно вертеться в гробу. Пусть ему воздастся на том свете за его сына.

Протягиваю Проскурину пустой фужер. Глаза свои держу напротив его. Темно и я не вижу цвета радужек, но имею неудовольствие наблюдать, как его распирает желанием, загнуть меня в рабскую позу через перила и отыметь, минуя сложности с «ухаживанием».

Надо сказать, что он делает мне честь, сдерживая свою животную натуру. Не скажу, по одной причине: Его благоверная болтается по залу, глотая в лошадиных дозах алко и показывая всем пример, как ведут себя неприкасаемые статусные бляди.

— Сверни..те! в трубочку пачку крупных купюр и засунь…те! себе в задницу. Гарантирую, что удовольствие будет незабываемым, — язвлю искромётно, но опрометчиво.

— Клыкастая, значит, — не повышая голоса, ужесточает тон. Кто-то бы прислушался к предупреждению в стальных нотах. Для меня они пустой звук, — Гонор сбавь. Пользуйся случаем, пока я готов платить за поношенную шкуру Стоцкого очень хорошую сумму.

— Потрать эту сумму, своей шкуре на лечение от алкоголизма, — выговариваю агрессивно холодным тоном, не предусмотрев коварства местоположения.

Французские окна выходят вбок. Я старательно выбирала островок уединения, не продумав сколько опасности он в себе таит.

Затрепыхавшись от тревоги, понимаю, что пора найти Лавицкого и ехать домой.

Бегло дергаю плечом, но выглядит брезгливой отмашкой от Проскурина и его поползновений на мою незащищённую кожу.

По ощущениям, он выделяет слизь и там, где трогает, начинает печь до неприятия.

— Вах! Какая чистокровная сука, — восхищение сомнительное.

Аплодисменты слышатся слишком громкими после затишья и тщательно сжатых полутонов голоса.

Я не успеваю шагу ступить. Кровь галлопом ударяет в вены, разносит их стремительно. Разматывает пульс и сносит самообладание.

Проскурин пользуется запрещенным приемом. Вкладывая грубую мужскую силу против женской слабости.

Перехватив под затылком, распространяет в нажатии пальцами дичайшую боль по шее. Ломота мгновенно вскрывает череп.

Он кидает меня грудью на каменные перила, даже не проверив остроту края. Травлю из легких шипение в ответ на его наваленный вес.

Туша, упавшая на меня, весит больше центнера и мне её с себя не скинуть. Уповать не стоит на вмешательство Арса, когда перед выездом мы чудовищно разругались.

Скребу камень, практически ломая о него ногти. Дышать становится невыносимо больно. Он расталкивает мне ноги, оттягивая в сторону полоску белья.

— Я уж испугался, что наткнусь на яйца. А тут такая же тупая пизда, возомнившая, что драть её будут как-то иначе и с уважением, — вытащив руку из-под платья. Давит мне на губы, размазывая красную помаду по щекам и подбородку. Я захлебываюсь экстрактом унижения, но сил моих хватает, лишь на то, чтобы повержено хрипеть, — Запомни, Карина Мятеж, твое место на четвереньках. У ног таких как я. Ты никто и звать тебя никак. Ты живая кукла и служишь для развлечений, — он рявкает мне в затылок.

Принюхивается к страху, источаемому каждой моей вопящей в припадке клеткой, получает удовлетворение. Он питается беспомощностью и наслаждается властью.

= 2 =

Многие из тех, кого лишили шанса бороться. Стоя за чертой насилия, предпочитают молиться. Мне намного милее задыхаться в ненависти, настраивая себя, что позже поквитаюсь с ублюдком.

Предугадав моё намерение, сорвать глотку истошным криком, Проскурин зажимает мне рот. Справляется, не испытывая затруднений, а я перестаю трепыхаться, чтобы избежать дополнительных увечий. Не ломаю ребра о камень, стиснув дыхание внутри своих лёгких.

Высокий каблук надламывается, и я, едва не вывихнув лодыжку, всё же надеюсь не разбить лицо и устоять.

Вопреки опять же, выращиваю внутри себя силу. Мне её даёт доченька. Она ждёт меня дома. Когда я прижму её к себе, то все воспоминания кошмара сотрутся, как их и не было.

Вдавливаю мутный взгляд с застывшими под веками слезами в пустоту и темень. Назло Проскурину не пророню ни капли. Это он захлебнётся в собственной желчи, когда не увидит ни грамма покорности на моём лице.

Он пытается разорвать на мне трусы, но положение у него не самое удобное. Однако с жестокостью кромсает промежность, болью режа чувствительную плоть о полосу эластичной ткани.

— Где твой гонор, Карина Мятеж?! Где, я тебя спрашиваю? Отвечай, — испустив озлобленный рык, терпит фиаско с моим бельём. Бросает с ним возиться, распуская ремень на штанах и оставляя глубокие царапины на ягодицах от пряжки, инкрустированной алмазами.

Ветки