ему в грудь ножницы. За что? Насколько я помню, он был обходительным и не увлекался ничем плохим. На аукционах я его не видел. Подстилка за всё время у него была одна. Твоя мать, если не ошибаюсь. За что ты с ним так? Приревновала к трупу? — рассуждает риторически о том, о чём он понятия не имеет.

Я не убивала Стоцкого и не марала руки в его крови. Про ревность даже смешно слушать. Я ненавидела всей душой его и свою, почившую насильственной смертью, мать.

Осуждайте кто угодно, но я не изменю своего мнения, что оба они заслуженно обгорают в одном адском котле.

Стискиваю узкий конец веретена, мечтая оглушить им зарвавшегося Мирона и припустить, сверкая пятками из душной атмосферы, но по большому счёту, обманываюсь пустыми фантазиями.

Дава неустанно следит за моими движениями, чтобы мудак мог свободно кайфовать.

Буквально на секунду виснет гробовая тишина. Из звуков в ней только моё дыхание и громыхающий пульс. Возобновляю пение, продолжаю спектакль, чтобы не дать подсказку, что от страха схожу с ума.

Проскурин стоит за моей спиной пока, не трогая и в полуметре. А вот когда он подцепляет прядь волос и пропускает между пальцами, меня встряхивает будто на глубокой яме, посреди ровной трассы. Слишком живо представляю, как пробив лобовое, вылетаю на асфальт и разбиваюсь в кровь. Сознание покачивается, но я остаюсь на своём месте.

— Я заплатил за тебя два миллиарда Лавицкому. Он не уступал, но я не торговался, потому что ты роскошная и стоишь этих денег, — начинает издалека, словно донося маленькой девочке и уговаривая её взять конфетку из рук незнакомого дяди.

— Мне нужно за это поблагодарить? — искренне надеюсь, что мой тон не содержит язвительности, а полон подобострастия, которого в помине нет.

Есть тошнота. Кислый привкус на языке и омерзение, что приходится держать марку послушной игрушки, а не рвать ногтями его холеную рожу.

— Оставь себе благодарность, что нужно, я, итак, возьму, — лениво и вязко отзывается.

Сразу дохожу, что он готовит для меня нечто гадкое. По голому плечу скользят гладкие твёрдые шарики, по размерам напоминают крупный жемчуг. Свожу глаза на вызывающий беспокойство, предмет.

Ободок усыпан розовыми жемчужинами. Редкий оттенок и сорт. Он мне знаком и называется Абалон. Большая розовая жемчужина стоит больше, чем себе можно представить, а здесь наклеено с десяток. На краях мягкого ободка висят длинные белые ленты.

Проскурин нарочно опоясывает им мою шею. Затягивает не сильно, но постепенно узел крепчает. Задыхаюсь. В уши бьют потоки дурной крови. Ошалевшей и горячей.

— Красивая вещичка. Дорогая, — шепчет гнусно мне над ухом, — После того, как я закончу. Тебя в ней закапают, Карина Мятеж.

= 7 =

Красные пятна под веками приобретают чернильный оттенок. Воздуха не хватает под сжатием лент на горле. Задыхаюсь, роняя веру на дно. Это начало конца. До утра мне не дожить. Кровь уже прекращает течь в положенных руслах. Скапливается в солнечном сплетении.

— Нет-нет, красавица моя, умирать тебе рано. Мне так нравится твоё послушание, но надолго ли его хватит. Даже если ты затаилась — это ничего не значит. Из таких сучек гонор выбивают хлыстом. Я слышу все твои мысли, Каро, — Проскурин торжествует, прекращая меня душить.

Растираю горло ладонью. Сглатываю постепенно. Желаю мрази захлебнуться в своей слюне, капающей мне плечи. Он ещё не знает, насколько крепка моя сталь. Уж точно не по зубам таким, как он.

Сейчас я впервые выписываю своей матери благодарность. Она избавила меня от детских иллюзий и розовых соплёй. Искать сострадание в эгоистах, которые носятся со своими пороками. Ублажают их и возводят на трон.

Я здраво смотрю на реалии. Проскурина прёт от жести. Его заводит боль и стенания, отражённые в зрачках купленных им кукол.

Богом себя возомнил. Всемогущим.

Я хоть боюсь встретиться с ним глазами и поймать волну загнанной в тупик жертвы, но оборачиваю лицо, приклеив на губы чистую фальшь в широкой улыбке.

— Что же там? В моих мыслях? — выставляю вперёд подбородок, прикрываясь ресницами.

Озлобленный вепрь нависает надо мной. Шарит по доступным участкам тела мутными от вожделения глазами. Раздувая ноздри, втягивает запахи моих эмоций. Яремная вена на его шее дрыгается под толстой шкурой, а на виске выступает испарина.

Проскурин себя сдерживает, растягивая садистское удовольствие, и ему, это стоит немалых трудов.

Его я вижу насквозь. Без ширмы и непонятных прелюдий. У Мирона зудит под ширинкой от фантазий, что я в его власти. Подчиняюсь его воле, раскинувшись ковриком, и он вытирает о