мотив для пения выбирай любой, но Мирону больше заходит, когда мычат колыбельную. По возможности держи закрытым рот. Сорвёшься и с тобой проделают всё то, что я описал.

= 6 =

От бурлящего в крови адреналина и головной боли, кромсающей череп по швам, я почти ничего чувствую. Меня перманентно вскрывает вспышками панических атак. Изначально, поставив босые ступни на педаль, для вращения колёс, приходит оцепенение. Возбуждённый нездоровой активностью мозг моментально генерирует массу всевозможных изуверств.

Веретено. Приводные струны, которые, возможно, в скором времени лягут мне на шею, подселяют целое скопище блядского ужаса. Доводят до трясучки. Я в собственном теле заперта. Оно превратилось в неподвижный свинец, но лихорадка ломает все кости.

Под покровом эпителия, покрытого холодным потом, варюсь в кислоте и разлагаюсь, смешиваясь в прогорклом дыму серы с кровавым восходом.

Нет никаких гарантий, что встречу утро с открытыми глазами, но я должна. Должна выстоять. Должна перетерпеть. Должна вернуться к своей доченьке.

Просто смаргиваю и проглатываю разбушевавшийся диссонанс.

Вдох краткий. Болезненный. Рваный.

Обжигает лёгкие, будто насильно толкаю в себя не кислород, а впрыскиваю ядовитые пары. Выдох сжимает грудную клетку и давит на сердце. Оно, как самоубийца, пытается покончить собой, вколачиваясь в рёбра снова, снова и снова. Тщетно пытается сорваться с привязи и вылететь на волю.

Как и я. Альтернативы для спасения от пыток не нахожу, кроме одной — подчиниться желаниям больного ублюдка. Пережить предстоящий кошмар, а потом антидепрессантами стирать из памяти.

Дава подготавливает убийственный антураж к явлению рогатого в созданную им преисподнюю. Зажигает чёрные свечи, расставляя их в огромном количестве на гипсовых выступах, украшающих стены. Гасит верхний свет, оставляя бордово-жёлтую мерцающую подсветку.

Я наобум мычу заунывный мотив, сквозь сжатые губы.

Держать закрытым рот. Молчать. Тогда всё обойдётся.

Блять! Невыносимо, но нужно.

— Мирон Алексеевич приехал. Распусти волосы и разложи их на плечи, — в голосе охранника звучит пустота.

Проходится безучастным. Бесчувственным взглядом по комнате, перепроверяя обстановку. Останавливая на мне глаза, пугает невыразительными, в цвет зелёного матового стекла радужками. Зрачок сужается, настойчиво фокусируясь и приказывая дополнительно, подчиниться и не бунтовать против чудовищных правил.

Я поднимаю руки, стягивая с высокого хвоста тугую резинку. Корни волос саднит от тяжести моей богатой шевелюры. По затылку короткими импульсами бежит колючая дрожь, пока растряхиваю пряди по спине. Бросаю несколько на плечи.

Дава удовлетворённо кивает, уверившись в моем послушании и благоразумии.

— Так держать, — ободряюще, однако до оскомин сухо рубит, — Ты очень красивая, но мне тебя не жаль, — досыпает поверху брезгливый налёт, становясь у двери в типичную стойку неодушевлённых секьюрити. Ладони кладёт крестом в области паха. Смотрит отстранённо и в одну точку на стене, якобы его перестаёт касаться уготованное зрелище.

Чёртовы бредни. Долбанный беспредел.

Загодя уговариваю себя пропускать мимо ушей отборные оскорбления от Проскурина. Их я наслушаюсь не мало, но воды чистой реки не замутятся, если из неё попьёт паршивая псина.

Доиграй, мать его, эту роль и тебя оставят в покое.

Не шелохнувшись, нагружаю связки нудным завываньем. Дверные створки клацают, ручка скрипит под нажатием пальцев. Не поворачивая головы, ощущаю, как мрак надо мной скапливается в безобразное облако. Голодным коршуном кидается клевать из меня выдержку.

Хочу орать. Хочу биться в истерике, хватая любые предметы, что попадутся под руку, и швырять, не жалея порванных сухожилий в Проскурина. Лишь бы он не приближался и не смел меня трогать. Не смел касаться склизкими щупальцами. Но этот синекольчатый осьминог уже отравил меня своим тетродотоксином. Парализовал дыхание, ноги и руки сковал параличом. Сердце, подлетев к горлу, там, и застывает. Ни упав, ни вздрагивая.

— У вас всё хорошо? — с пренебрежением обращается к охраннику.

— Да, Мирон Алексеевич, у нас всё готово, — информирует беспристрастно.

— Она тебе нравится, Дава? — подвох в вопросе с лёгкостью считывается. Горючая злоба выжигает мои вены, но я не поддаюсь всплеску. Уповаю на милость богов, покинувших и меня, и эту грешную землю.

— Нет, Мирон Алексеевич. На ваших кукол я не засматриваюсь. С ними позволено развлекаться только вам.

— Молодец, Давлат. Разрешаю поприсутствовать, а то моя гостья любит подкидывать сюрпризы. Заметишь что-то подозрительное, без промедления стреляй в её восхитительную головку.

— Хорошо.

Проскурин крадётся ко мне, с громким шорохом растирая ладони в предвкушении. Похотью от него смердит.

— Карина, Карина, Карина…Карина Мятеж. Я хочу максимально расслабиться и не думать, в какой момент ты воткнёшь острый предмет мне в глотку. Чем же тебе Герман не угодил? Ты всадила