энергии. Тратить необходимо с умом, пока ломота отступила. Пока я стою на ногах. Пока ещё могу, дать отпор и…

Тишину рушит звук. Он странный, но не резкий. Стекло и твёрдая поверхность. Слышится таким, как будто ставят бутылку на пол.

Стук по двери лёгкий. Слух обострён, улавливая мелочи в тональности звуков. Без точности скажу, но стучат трижды костяшкой по пустотелому полотну.

Мне пора без промедлений кануть в непроглядный омут. Хорошего не будет.

Оставь надежду всяк сюда входящий.

Зря Проскурин не повесил логотип над дверью.

Нервными движениями поправляю платье и не подумав надевать холщевую рубаху до пят с вышивкой на русский народный мотив. У вероломного чудовища нетривиальные подходы к ролевым играм. Загонять девок по лесу кнутами. Ставить на них капканы. Привязывать к дереву. Пороть до мяса.

Изврат полнейший, и я угадала, что он не кончает от обычного проникновения, пользуясь совсем другими способами себя удовлетворить.

Тишина по-прежнему восстанавливается, становясь зловещей. Затишье, буря и всё такое.

Мне страшно выходить, но и клаустрофобия, возникшая на побочке срыва, меня выталкивает наружу.

Поворачиваю щеколду, глядя, что с обратной стороны двери её легко открыть.

Да, здесь всё продумано до деталей.

Опускаю глаза, едва не пнув босой ступнёй початую бутылку виски. Сыплюсь предположениями, словно я не я, а ворох старых писем в истлевших конвертах.

Зачем Проскурин её поставил?

Какая разница. В его голове черти веселятся, потирая руки в предвкушении скорой подачи жаркого в виде меня. Блюдо будет с кровью, а как иначе. Он мнит себя свирепым хищником, но дичь на этот раз попалась строптивая.

Фибры молчат, не треща звоночками, что в этом всем кроется опасность. Поднимаю бутылку и пью с горла, дополнительно анестезируя организм. Не чувствую горечи и крепости алкоголя. Забиваю на предупреждение, что смешивать его с таблетками не очень умно. Вечеринка обещает стать шумной, а потому условности нам ни к чему.

Все идут в отрыв.

Петарды — ерунда, в сравнении с хлопками изнутри. Что-то взрывается во мне, и сложно представить, что именно. Застывшая кровь мгновенно становится горючим топливом.

Я пью ещё, чтобы пролонгировать чудные свойства и продержаться. Потом иду, качая между пальцами узкое горлышко. Противоборство есть. Желание схорониться в маленьком убежище и боязнь ломануться в эпицентр новых кругов пыток борются с превосходящим их желанием скорее со всем закончить.

Я такая дура, мотивируя себя высокопарным, когда мотив один — не сдохнуть, став неизвестной и ненайденной могилой в точке неопознанных координат.

Не о себе беспокоюсь. О детях прежде всего. О них душа болит или то, что от неё осталось.

Одного взгляда хватает, чтобы врасти в ковёр. Уж и не знаю, морок либо же сознание решило побаловаться галлюцинациями.

Опираюсь на столешницу вспотевшими ладонями в неверии. Глаз не отвожу от распростёртого на диване трупа. Длинный кнут, кожаным хвостом, обвил шею Мирона. Рукоять зажата в его окоченевших пальцах.

Смерть насильственная. Лицо искажено гримасой отторжения. Стеклянные глаза открыты и вглядываются в потолок. Я с минуту осознаю, что он мёртв.

Подбираю аргументы, приводя себя в чувство. С опаской ищу признаки, а вдруг от безысходности моё восприятие пострадало, утратив объективность, а он всего лишь притворяется, заманивая меня ближе.

Встряхиваюсь и не мешкая, выбегаю на улицу. Прохладный летний воздух разгоняет смрадные облака. Свежий воздух прочищает мозги окончательно.

Не осмотрительно бегу в темноту, накалывая ступни на камешки. Стук собственного сердца подгоняет к воротам. И чёрт бы их побрал, они на пульте управления.

Перелезть через верх, но слишком высоко и за края не ухватиться. Я оглядываюсь, подозревая, что придётся вернуться к гаражу и к машине, но там охранник и водитель, желающий полакомиться остатками с барского стола.

Прожектор надо мной вспыхивает. Слепо жмурюсь выматерившись. Сбежать незамеченной так и не удалось.

Проскурина убили. Кто-то из этих двоих, появившихся из-за дома, но свалят вину на меня. Расстояние, между нами, внушительное. Сева и Давлат прекрасно знают территорию, и я у них как на ладони. Примечательная мишень. Стрелять и попасть, можно с повязкой на глазах, всё равно не промахнёшься.

Мне конец — в голове набатом одна оставшаяся мысль.

На ощупь и инстинктивно пячусь, стараясь отсрочить их приближение. Водитель на два шага впереди, суровый охранник — след в след за ним.

Характерный щелчок, а за ним грохот, подобный грому. Выстрел режет звуком, как по маслу, легко и оглушительно. Я не понимаю, как остаюсь невредимой, почему кожу не обжигает пулей.

Блядь!

Меньше того, до меня с отсрочкой долетает картинка. Сева падает на колени, собрав на автомате в гармошку слой зелёного газона до сырой земли.