– Что? Боже правый, конечно, нет! – Нянюшка повернула меня лицом к себе. – Я была в комнате, когда его светлость впервые увидел вас на руках у вашей леди-матери. Вы и вопить-то перестали, лишь когда он вас взял, и выглядел он именно так, как ему следовало, – довольным, будто расшалившийся пикси.

Дождавшись моей улыбки, она усадила меня в кресло для шитья рядом со спокойной Элейн, как раз когда вошла матушка со своими дамами. Она улыбнулась трем своим теперь уже умиротворенным дочкам и грациозно заняла свое место.

– Я слышала, жара продержится долго, – сказала она, принимая от Гвеннол свою корзинку с рукоделием и берясь за работу.

– О да, госпожа моя, рыбаки так говорят, – ответила Гвеннол. – С их слов выходит, что это дурной знак.

Констанс, грозная матушкина камеристка, насмешливо хмыкнула.

– Если бы я получала золотую монету за каждый твой дурной знак, то стала бы уже богаче нашего герцога.

Я склонила голову к платку, который отделывала каймой, прислушиваясь к тихой, успокаивающей женской болтовне. Обволакивающее тепло лишало пальцы проворства, и я едва могла сделать следующий стежок.

Внезапно матушкины руки, признанные самыми умелыми в нашем хозяйстве, скользнули по игле, разорвав стежок на платке, который она вышивала для отца. Иголка воткнулась в палец, потекла кровь, и матушка выругалась, что случалось с ней крайне редко. Я вздернула подбородок, ладонь Элейн взлетела к губам, а ошеломленная Моргауза лишь уставилась на мать.

Однако та засмеялась и слизнула алую капельку с кончика пальца.

– Только не говорите герцогу. Он потом мне это всю жизнь припоминать будет.

В тот же миг в комнату, будто его позвали, вошел отец и с некоторым недоумением окинул взглядом наши улыбающиеся лица.

– На сегодня, моя леди, совет окончен, – обратился он к матери. – Если я тебе понадоблюсь, то буду на мысе с Иезавелью.

Иезавель была его любимой соколицей, крупным великолепным сапсаном, с таким совершенным телом и цветом оперения, что казалась написанной красками: отливающая синевой спинка, черно-белая грудь, ясные ониксовые глаза с золотым обводом. Отец сам пестовал ее с тех пор, как она еще птенцом была поймана в скалах Тинтагеля, и похвалялся всем, кто соглашался слушать, ее красотой, умом и безукоризненным послушанием. Такое имя он дал ей исключительно ради удовольствия произносить его при матушке, которая не переставала пенять ему, называя богохульником.

Вот и сейчас она перекрестилась и покачала головой, мягко произнеся:

– Что же ты такое говоришь, да еще при дочерях? Тебе за многое придется держать ответ перед Создателем.

Отец засмеялся:

– Ну так закажи по мне мессу, моя госпожа.

– Если бы я хоть на миг поверила, что это спасет тебя, – возразила матушка.

– Да уж. – Отец ласково посмотрел на нее. – Хотя я всегда высоко ценю твои попытки отвратить меня от грехов.

Матушка со смиренным благочестием склонила голову, а на губах ее заиграла легчайшая удовлетворенная улыбка.

Я как завороженная наблюдала за пикировкой, которую затеяли средь бела дня родители. Это была их игра, которой они часто развлекались, где она исполняла роль праведницы, а он – грешника. Матушка была предана церкви, но отца не слишком волновали как спасение, так и проклятие; его манеры и рисковые повадки уходили корнями к ирландским предкам, которые хоть когда-то и преклонили колена перед евангельской проповедью, но в сердце своем по сей день нет-нет да и обращаются к богине Туат Де.

– Мои госпожи, – с поклоном сказал отец, – если это всё, то желаю вам доброго дня.

– Не всё! – Я швырнула на пол шитье и бросилась к нему.

Отец помедлил в дверях.

– Морган Корнуолльская, – строго проговорил он, подняв темные брови над лазоревыми глазами, – чем могу служить тебе?

– Я хочу пойти с тобой и посмотреть на сокола, – выпалила я и вежливо добавила: – С твоего позволения, лорд-отец.

– Понятно. – Он взглянул на мать, которая лишь чуть пожала плечами, а потом снова на меня. На устах у него медленно зарождалась улыбка. – Очень хорошо, моя преданная дочь. Не будет вреда, если ты чуть пораньше начнешь учиться соколиной охоте, если только будешь внимательной и отнесешься к птице с уважением. Согласна?

После моего восторженного кивка он шагнул в сторону, пропуская меня, и двинулся по коридору, его руки свободно покачивались вдоль туловища. Я едва доросла ему до пояса и делала три шага, пока он делал один, но внутри себя с каждым шагом становилась все выше и выше: через двор, на соколятню, вперед и вперед, и когда мы вместе с сидящим на отцовской руке соколом достигли мыса, я думала, что вот-вот начну задевать небеса макушкой.

Моим отцом был Горлойс, герцог Корнуолльский. Сам он родился здесь, но его предки происходили из Ирландии. Это были древние гэльские вожди, которые отпугнули добравшихся до их берегов римлян и, как гласит молва, произошли от великанов.

Он познакомился с матушкой вскоре после того, как унаследовал титул и направил свои знамена на помощь ее отцу. Они являли собой разительный контраст: он – бывалый черноволосый воин, она – миниатюрная валлийская принцесса на десять лет моложе, вся светлая и нежная, как майский денек. Но он попросил руки Игрейны, ее отец дал согласие, и это стало хорошей партией для них обоих.

Они поженились в Кардигане и немедленно вернулись в Корнуолл, где отец поселился в своем любимом месте – на живописном острове Тинтагель и перестроил тамошнюю крепость в замок, самый большой и самый удобный из всех принадлежавших ему. Отец очень гордился этим замком, который отличался не только роскошным декором, витражами и резьбой, но и был настоящим дворцом-твердыней – под стать новой герцогине. Матушка всегда говорила, что даже пожелать не могла лучшего свадебного подарка.

И пусть нам принадлежали также другие замки и поместья, но именно там, в продуваемом всеми ветрами, пропитанном солью прибежище, которое выстроил для нас отец, мы проводили бо́льшую часть нашей жизни.

На этом мысе, где над головой кричали чайки-моевки, а в воздухе стоял сладкий запах водорослей, выгоравших под корнуолльским солнцем поздней весны, я чувствовала себя как дома. Я не смела даже предположить, что подобный трюк пройдет еще хоть раз, однако отец с тех пор частенько звал меня с собой, отказываясь от возможности хоть недолго отдохнуть в одиночестве, ради возможности научить меня приемам обращения с птицами.

У меня вошло в привычку искать отца по утрам, пока однажды утром я не пришла в Зал совета и не узнала, что они с матушкой отбыли в спешке еще несколько часов назад.

– Они поехали на север, в Кардуэль, – объяснила Гвеннол. – Ко