себе, и в груди эхом откликается зов. Кожаная обмотка поверх груди давит до боли – потому морщусь, недовольно поднимаюсь на руках от земляной лежанки и чувствую на бедре что-то тёплое. Не иначе, содрала верхний слой с раны, и пошла кровь.

Понимаю, почему родитель кротко себя ведёт, а на улице кричат женщины. Вместо ожидаемой радости за сестёр раздражённо сплёвываю под ноги. Я живу девятнадцатый круг от момента рождения, а жрицами богини Земли становятся (пусть и не все) тремя-четырьмя кругами ранее.

Владыка чувствует, что одна из пятерых дочерей осчастливит её сегодня и перед союзными послами она гордо скажет победное слово. Её рукой лёг на алтарь последний аварский ягнёнок – дань песчаному кругу Луны, и я знаю это, ибо держала в руках ослабевающее тельце, гладила бархатистые завитки шерсти, пока она примерялась, каким добротным одеяльцем станет для новорождённого эта шёрстка в будущем.

Но родительница нерешительно топчется у чумы двух моих младших сестёр (там их святую невинность охраняют воительницы). Они надежда племени – никого, кроме Владыки, пока не благословляла Луна. Способность приносить в этот мир жизнь – величайший дар, который Ша сама получила в одну далёкую песчаную луну, и ягнёнок был тогда не чёрный, а серебристый. Я зову её Ша, а мужчину-родителя – Ма. И получаюсь я, состоящая из лучшего, что было в них двоих, – Шама.

Ма встречает меня у выхода из нашего убежища и протягивает мешочек с копчёным сухим мясом, словно ничего особенного не происходит. Я старшая дочь Владыки, а к тому же добытчица, и потому мне дозволено носить еду с собой, не дожидаясь вечернего общего супа. Если бы я стала жрицей Земли, то племя выбрало бы следующей Владыкой меня. Точнее, они выберут.

– Ша! Ых![2]

* * *

Скифский язык – это выкрики, вопли, позывы, и, пока мы далеко от полисов в степных пустошах, Боги понимают нас и так, без фальшивого союзного выговора и молитв. Союз требует от нас постоянной практики единого языка, но вести беседы мы не успеваем.

Кирка застывает рядом со своей лошадью, насмешливо смотрит на Ша. Мою тётку, лучшую ищейку в нашем многочисленном племени, не обмануть – она кровь чует за пять шагов до цели. Мне она, счастливая в своём бесплодии, лишь сочувственно кивает. Ша сразу же оборачивается на меня – но не из-за моего крика, а из-за взгляда Кирки. Ма шокированно прикладывает ладонь ко рту, люди кругом тётки расступаются.

– Шамсия! – голос Ша звучит так торжественно, словно это она собственноручно вонзила кинжал в мою утробу и пустила первую кровь. – Моя Шамсия! Будущее нашего племени заключено в тебе!

Горны клокочут. Толпа свирепеет от восторга. Я стою бледная – у меня тянет литой бронзой низ живота, и даже укус дикой собаки, полученный недавно, гноясь, не болел сильнее. Меня постигло благословение. Мучительное и слишком много к чему обязывающее.

Будь я просто охотницей, мы бы с соратницами продолжили рассекать неживые после Выжигающей судьбы степи, выделывать шкуры пушных зверьков и обветривать свои смуглые бугристые лица, направленные навстречу свободе – на благо лженауке полисов и в память об утерянном наследии наших общих предков, которое мы артефактами-кусочками ищем и собираем по пустырям, а после доставляем в столицу, где их ждут самые достойные умы.

Но теперь я войду в историю родительницей. Не стану отнимать жизни, как хранительница племени и охотница, а, одна из немногих, подарю её. Я смотрю на горизонт, где взошло Солнце, и Его лучи обнимают наше племя. Богиня Земля улыбается мне трещинками стонущей от жажды почвы. Я истекаю кровью, а потому срываюсь к ежедневной порции драгоценной воды и намереваюсь потратить её на не свойственную скифам чистоплотность. Я знаю, что от предначертанного мне теперь не отмыться.

Мы с Ша не близки. Она слишком занята заботой о благополучии других, а я и сёстры – лишь малая часть этих «других». Но Ма – я слышу – просит её саму отнести мне особенный пояс, который поможет переждать кровавую неделю. Скифская одежда защищает от опасностей ночи и жары дня, но снимать её сложно – это вторая кожа, но звериная. Трясущимися руками я омываюсь, отгораживаясь от любопытных глаз подстилкой, накинутой на палки. Я никогда не стеснялась до этого дня. Сухая земля благоговейно впитывает мою кровь, смешанную с водой.

Спустя мгновения возвращается Ша, заходит за мою защиту и прикрывает уже собой. Сюда никто не сунется, пока она присматривает за мной. Племя занимается подготовкой к очередному переезду.

О детях у скифов заботятся мужчины, потому что женщины слишком заняты управительскими делами: мы охотимся, копаем каньоны в поисках древних сокровищ и ищем места, пригодные для жизни, – мужчинам не под силу контролировать столько всего.

– Только родить – больше ничего, – строго, но радостно говорит Ша, протягивая мне одеяния. – Не обязательно даже любить…

– Я знаю, – отвечаю сухо, намекая на то, что она-то как раз не любит. Любит, может, Ма – но не любовь помогает нам выживать, а навыки.

– Ты поедешь в полис вместе со мной, чтобы обучиться искусству родов. Благо, что синды только рады нашему прибытию. – Ша говорит тихо и твёрдо, расставив руки в стороны, чтобы части её накидки скрыли нас от пустой степи. Словно бы она прячет меня и от богов тоже.

Моя мокрая нога подворачивается в кожаной сандалии.

– Та! – отрицаю на скифском. Мы немного говорим на новом языке, потому что Ша готовила меня к жизни лучшей, чем степная. Что ж, я первая дочь – наверное, тогда она ещё сознательно хотела детей. Ша подаёт мне кусок ткани, потому что чувствует себя обязанной сопроводить в новую жизнь и помочь. Обтирая тело от влаги, я сжимаю груди и скулю от боли. Ша улыбается моему запоздалому и нежданному становлению.

– До каганата два дня пути вверх, там меня и обучат. До Синдики – долго и в низину, – важным тоном говорю я, чувствуя, что раз благословлена, то могу и решать.

– Я не спрашиваю совета, а приказываю, – она цокает языком и складывает пальцы в знаке беспрекословного подчинения Владыке. – У аварцев не чтут жриц Земли. Они там вообще никого не чтут, кроме стариков и гор.

Она столь непримирима, потому что аварцы не признают величие женщин.

– А зачем мне поклонение? – обычно злость меня не одолевает, но сегодня душа сама не своя. – Могу просто доехать, купить там молоденького раба, привести его сюда – и понести от него, как ты. А после, не удовлетворившись этим, подобрать по дороге ещё четверых из жалости