– а вторая ипостась крепко спит глубоко внутри меня, несмотря на восхождение Луны. Пытаюсь посчитать, когда мне понадобится остановка, чтобы сменить повязки. Я много раз ранилась – моё тело покрыто шрамами наравне с племенными подкожными рисунками, – но впервые кровопролитие было таким неконтролируемым и требовательным. Обычно ткани-бинты с компрессами срастались с корочками ран на теле – и ничего! – а тут стоит чихнуть, и…

– А что такое полис? Ты была в полис? Почему полис – не мы?

Младшая сестра – драгоценность. Скифы очень ценят, когда в племени поголовно рождаются девочки. Неужели и у меня когда-нибудь будет дочка? Я реагирую на эту мысль крайне противоречиво и совсем не радостно.

– Очень много вопросов, Зира. Спи.

Зира – буквально «мучение» по-скифски. Ша она далась очень тяжело, и за крики своей дочери в родах матери Земле должно быть стыдно.

– Но я не хочу спать, – сопротивляется Зира. Может, станет будущей искательницей? Хотя нюх у неё неважный – она ест полынный суп Ма с удовольствием и просит добавки. – Я хочу знать мир.

– Много кто хочет, Зира.

– Шама, мне только ты расскажешь. Сёстры говорят, что ты самая умная. И что ты бывала с Ша в полисе. Только ты бывала!

– Это правда, – я горделиво принимаю лесть. Удивительно, как хитры дети в поисках сказок, спасающих от скуки. – Ведь я тоже находила полезные для полиса вещи, как и Ша. Ты знаешь, почему Скифия – место без земель и царей?

Зира издаёт нечленораздельный звук, желая узнать всё возможное. Заумных книжек, как синды, мы не пишем – всё передаём из уст в уста.

– Благодаря нашей кочевой жизни мы натыкаемся то тут, то там на реликвии и артефакты.

– Рек-вил-к-вии? – она пробует новое слово на языке полисов и тут же смеётся. – Какая глупость!

– Ничего не глупость. Ты же знаешь, что до нас тут жили другие люди? И на землях, по которым едем сейчас, тоже… Мы, может, едем по дорогам предков. А может, и по их разрушенным домам.

– Что такое дом? Какие люди?

– Я не знаю, но они оставили после себя много интересных вещей. А мы ищем эти вещи и отвозим в Синдику, например, – это помогает полисам развиваться. – Я умалчиваю о том, что мы берём и требуем взамен многое, потому что детям рановато знать правду об истреблении и злопамятности. – Там стоит большой Институт – в нём учат и древности, и современности.

– И ты там будешь учиться? И я?

– Что ты! – я неловко смеюсь. – Таким девушкам, как мы, там не место. Мы трудимся на благо своего племени.

– Но если бы нас научили… то наше племя могло бы жить как полис?

Я не нахожу достойного ответа на эту мудрость юного ума. Если бы мир был таким простым и союз – безвозмездным, мы бы не кочевали от кострища к пустоши и обратно.

– Спи и не беси, – и тут же смущённо закидываю хихикающее лицо тканями, запаковывая сестру в кокон.

Хоть Синдика и пытается поддерживать со всеми республиками крайне дружественные отношения, мне всегда казалось, что Союз трещит по швам – слишком мы разные. Я не понимаю полисы ровно так же, как его жители не понимают степей. В полисе дом – строение для сна и жизни в нём, мы же спим под открытым небом, и для нас дом – это люди и племя. Разве спортивные состязания могут объединить нас?

Я снова колю себя правдой. Будь я частью сотен атлетов, бегущих к одной цели, – тоже чувствовала бы духовное единение с ними. Мы бы пили из одной чаши и ели из одной миски, будь у меня шанс.

Мне привычно не тешить себя пустыми мечтами. Таково скифское воспитание: защищаться, питаться подножным кормом и идти дальше, не оглядываясь назад.

– Сбегаешь от нас, мар-ни? – голос Ма расстроенный, хоть он и зовёт меня любимицей на нашем наречии. – Я буду по тебе скучать.

– Я никуда не деваюсь, дорогой мой Ма, – сильно смущаюсь и поджимаю губы, зная, что не могу с ним такое обсуждать. Положение Ма не самое важное для племени, потому что мою родительницу давно интересуют мужья помоложе. У Ма красивые прямые тёмные волосы с сединой и узкие глаза – и мне передались вся его инаковость, сахарная смуглость кожи и медовый голос. Когда-то он был настоящим восточным красавцем.

– Полисы опасны, мар-ни, будь внимательна. Могут говорить другое – но скифам там не рады. Никогда не были рады, особенно в Горгиппии.

– Разве не там ты родился?

– Там, – он вздыхает и отводит свои чёрные глаза. Я знаю, он осторожничает в выборе слов, потому что не хочет меня пугать или путать. Ведь старшие сёстры огрызаются на него, если он даёт совет. Но это же мой Ма – я плоть и кровь от него и поэтому меняю боевую позицию на ракушку-дочь у его коленей. Повозка шатается, гружёные мулы ворчат. – Но я не синд. И даже не скиф…

И не боспорец, и не колхидец, и не «безымянный из пустошей». Ма родился рабом у обнищавших господ, и я это знаю – Ша его буквально выкупила у тех, кому задолжала его семья. Рабы не имеют национальности, это национальности… имеют их как вещи. Ша, конечно, говорит, будто с развитием Союза и рабства больше нет. И всё же мысль о том, что в чуждом полисе меня поджидают мешок и путь до каменоломни, иногда терзает моё нутро.

Дорога в Горгиппию обещает быть бесконечной, и поэтому я позволяю рукам Ма расплести мне косы, а его словам убаюкать. Синдика будет приветлива, если я буду выглядеть хорошо: сначала меня протянут послам как «дар Земли», потом посвятят в жрицы, а после, наверное, там же и оплодотворят… Я не знаю, как это работает. Главное, чтобы я не отвратила их своими рваными сандалиями и обломанными ногтями.

– Это ведь твоя сила, знаешь? – нежно говорит Ма.

– У меня сила в руках – я тягаю тюки в два раза больше меня самой. И в ногах – когда километры бегу без устали. А нутро… нутро слабое, оно ноет и требует. Это не сила.

– Но преимущество же. Ноги-руки у каждого есть. Мало ли кто сильный физически… Ты по-другому сильная.

Я хмыкаю. Не важна сила в руках и ногах? Поди встреться со степной собакой – можно и без головы остаться. А гордиться тем, что я не контролирую, мне противно. Потому я чувствую жажду к спорту: там ты можешь полагаться только на себя и без воли не победишь.

– Ма, а чего