Франко стала предметом рассмотрения на Потсдамской конференции. Сталин попытался добиться от англичан и американцев поддержки своего предложения о полном прекращении всех отношений с Испанией и оказании поддержки «демократическим силам». Его инициативу осторожно приветствовал Трумэн, опасающийся, однако, вспышки новой гражданской войны. Поняв, что разрыв отношений – «слишком суровая демонстрация», Сталин выразил мнение, что Большая тройка должна избрать более гибкие методы, дабы показать испанскому народу свою симпатию. Предложению Сталина воспротивился Черчилль, который указал, что, во-первых, Британия не хочет рисковать ценными для нее торговыми связями с Испанией и, во-вторых, что вмешательство во внутренние дела других государств противоречит уставу Организации Объединенных Наций[2427]. Черчилль утверждал, что, как ни одиозен Франко, не дело трех великих держав диктовать «меньшим враждебным странам, какой род правления им избрать», и что британская делегация подыскивает «более безболезненную форму антифранкистской резолюции»[2428]. Через два дня после поражения консерваторов на всеобщих выборах в Великобритании 28 июля Черчилль оставил Потсдам. Однако русское предложение о полном разрыве отношений с режимом Франко было отвергнуто и сменившим его Клементом Эттли, и новым министром иностранных дел Эрнестом Бевином. В своем заключительном коммюнике от 2 августа 1945 года три великие державы одобрили мексиканскую резолюцию, принятую в Сан-Франциско, и подтвердили, что Испания не допускается в Организацию Объединенных Наций из-за происхождения режима Франко, его природы, прошлой деятельности и связей со странами Оси[2429]. У каудильо тем не менее отлегло от сердца, ибо не последовало предложения о вмешательстве с целью его свержения.

Незадолго до декларации Потсдамской конференции Франко впервые принял нового британского посла сэра Виктора Мэллита. Когда Мэллит сказал каудильо, что его режим в умах британцев ассоциируется «с дружбой с фашистами и нацистами, а дела и слова времен войны не будут забыты», тот изобразил преданность и любезность. Пока Мэллит пытался довести до сознания Франко масштабы его изоляции, тот излучал благодушие, а потом «с улыбкой стал утверждать, что отношения наладятся». Каудильо отверг утверждения посла о том, что Испания поддерживала страны Оси, и, перебивая Мэллита, старался доказать, что его прогерманские симпатии сильно преувеличены. От разговора о Голубой дивизии каудильо отмахнулся, назвав ее «просто каплей воды». Памятуя о предстоящих британских выборах, Франко спокойно сообщил Мэллиту, что его собственная программа социальных реформ ближе к идеалам лейбористской партии, чем консервативной[2430].

Потсдамская декларация обеспокоила каудильо, но вскоре он понял, что она не столь враждебна, как он и Мартин Артахо опасались[2431]. Вызывающий ответ Испании на заключительное коммюнике показывает, что руку к нему приложил сам Франко. В этом документе, опубликованном 5 августа 1945 года, говорится, что Испания не выпрашивает себе место ни в какой международной организации и согласится только на такую позицию, которая соизмерима с ее исторической значимостью, численностью населения и вкладом в отстаивание мира и в культуру. Далее в документе сказано: «Подобные соображения вынудили ее во времена монархии покинуть старую Лигу Наций»[2432]. При этом испанский нейтралитет во время войны был превознесен как «выдающийся рекорд благородства» (destacada ejecutoria) – одно из любимых выражений Франко[2433].

Несмотря на взаимные разногласия, лидеры испанских левых в эмиграции обрели оптимистическую уверенность в том, что декларации по Испании, принятые в Сан-Франциско и Потсдаме, а также приход к власти в Британии лейбористской партии предрекают скорый конец Франко. В предвкушении его падения в конце августа формируется правительство в эмиграции под председательством Хосе Хирала[2434]. Убеждение эмиграции в том, что с каудильо покончено, разделяли и некоторые круги в Мадриде. Большой остряк Агустиґн де Фоксаґ (Foxaґ) заметил: «Ну и влепят же они Франко по нашим задам!»[2435]. Но генералиссимус был по-прежнему жизнерадостен и безмятежен. Сделав ставку на свой антикоммунизм, он не сомневался, что обстоятельства изменятся. В многочисленных речах и заявлениях Франко старался набирать очки на нейтралитете Испании во время войны и изображал страну счастливым и сплоченным оазисом спокойствия посреди бурного мира, по которому в поисках добычи бродят коммунистические орды[2436].

Вскоре стало очевидно, что каудильо возделывал плодородное поле. Эрнест Бевин, новый министр иностранных дел Великобритании, в своей первой речи в палате представителей 20 августа ясно дал понять, что западные державы не предпримут никаких акций против Франко: «Вопрос о режиме в Испании должен решать испанский народ». При этом он отметил, что по отношению к Испании политика нового британского лейбористского правительства столь же безопасна, как и позиция его консервативного предшественника. Бевин оказал каудильо огромную услугу, заявив, что британское правительство «займет благоприятную точку зрения, если испанский народ предпримет шаги к изменению своего режима, но правительство Его Величества не намерено совершать ничего, что вызовет гражданскую войну в этой стране или будет способствовать ей»[2437].

Советский посол в Лондоне Федор Тарасович Гусев был шокирован речью Бевина, ибо воспринял ее как отход от Потсдамских соглашений. Четыре дня спустя он сказал Бевину: «Франко извлечет из речи указание на то, что никаких акций против него не предусматривается. Он явно пытается укрепить свои позиции и пускает Союзникам пыль в глаза, заявляя, будто намерен провести выборы»[2438]. Гусев был прав. Каудильо изучал донесения тайной полиции о том, что потсдамские документы вселили страх в сторонников режима. Радовались не только левые; в католических и военных кругах проявлялись антифалангистские настроения. Монархисты решили, что дон Хуан вот-вот взойдет на престол[2439]. Уныние, охватившее приверженцев режима после Потсдама, несколько рассеяли речи Бевина. Мартин Артахо открыто выразил свое облегчение Мэллиту[2440]. «Испании, – сказал он, – теперь остается лишь сидеть у своих дверей и ждать, когда похоронная процессия понесет на кладбище ее врагов, которым она нанесла поражение в 1939 году»[2441].

Именно в это время все более усиливавший свое влияние Карреро Бланко, помощник Франко и будущий адмирал, составил длинный доклад о том, как выжить режиму. В этом документе, в высшей степени циничном, самый узколобый провинциализм сочетался с яркой проницательностью. В выражениях, соответствовавших взглядам каудильо и льстивших его достижениям, Карреро Бланко обличал англо-саксонский остракизм, утверждая, что в нем проявилась зависть к «тому, что Испания теперь независима, политически свободна, сильна и идет в гору, достигла невиданных успехов со времен утрехтского грабежа (намек на потерю Гибралтара), а это раздражает их и вызывает недоброжелательство». Вместе с тем Карреро Бланко сделал грамотный вывод, что после Потсдама Британия и Франция не рискнут открыть дверь коммунизму в Испании, поддержав республиканскую эмиграцию. В соответствии с этим он предлагал: «Для нас приемлема одна формула – поддерживать порядок, единство и