американским президентом. Однако в это время каудильо уже знал о письме Рузвельта послу Армуру. Он заявил также, что республиканство генерала Молы помешало его попыткам поставить на повестку дня вопрос о реставрации монархии. Только Кинделан попытался возразить на некоторые абсурдные утверждения Франко, но тот лишь беззлобно посмеялся над ним. Многие же другие генералы, казалось, были удовлетворены услышанным[2383].

Ежегодные празднования, посвященные победе в Гражданской войне, были рассчитаны на усиливающуюся оппозицию. Пресса превозносила каудильо, спасшего испанский народ от «мученичества и преследований», уготованных ему ошибками монархии[2384]. Первоапрельский парад в честь шестой годовщины Франко принимал сидя на коне. Пресса уделила празднованию еще больше места, чем обычно, на все лады расхваливая победу каудильо над «ворами», «убийцами» и коммунистами Второй республики и завуалированно намекала на то, что эти же преступники плетут заговоры, намереваясь вернуться к власти с помощью Союзников. Республиканскую эмиграцию поносили за утверждение, что Гражданская война была первой битвой грядущей мировой войны[2385]. При этом предпочли забыть, что тот же самый тезис Франко использовал в своих интересах, надеясь собрать крошки со стола Гитлера для своей империи.

Именно на этом этапе каудильо, решив подчистить прошлое, пустил в ход вопиюще грубый прием. В первой половине апреля 1945 года на заседании кабинета, длившемся несколько дней, он предложил обсудить идею принятия «монархической формы правления». Это навело бы мосты с общественностью, позволило бы противостоять активности дона Хуана и преодолеть враждебность Союзников к режиму, основанному на фашистских принципах. Для решения вопроса о наследнике предлагалось организовать Совет по делам монархии (Consejo del Reino) – значимость этого жеста снижало заявление о том, что Франко по-прежнему останется главой государства, а король, назначенный этим советом, не сядет на трон, пока каудильо не умрет или не оставит власть сам. Было объявлено также о будущей псевдоконституции, известной под названием Хартия прав испанского народа (Fuero de los Espaсoles)[2386]. Предлагалось освободить от цензуры иностранных корреспондентов. Смертная казнь за нарушения закона, совершенные во время Гражданской войны, якобы отменялась, хотя на самом деле ее совершили и в 1963 году[2387].

Еще больше энергии затратил каудильо, стараясь поссорить Соединенные Штаты с Британией[2388]. Новым послам был оказан совершенно различный прием. Назначение Лондоном 22 апреля сэра Виктора Мэллита (Mallet) пресса осветила куда сдержаннее, чем прибытие за пять недель до этого Нормана Армура[2389]. Двенадцатого апреля умер президент Рузвельт, и его сменил Гарри С. Трумэн. Но для Франко это ничего не меняло. Прямой Трумэн не выносил лживости Франко, ненавидел его репрессивный режим и религиозный фанатизм, возмущался постоянными выступлениями против франкмасонства, либерализма и демократии. Тем не менее в Испании все усиливалась информационная кампания, призванная создать впечатление, будто Америка твердо поддерживает каудильо. Публиковались сфабрикованные слухи о том, что Вашингтон якобы просил Франко укреплять Фалангу как противодействие русской угрозе[2390].

Не подлежит сомнению: каудильо задумал перемены, желая убедить западных Союзников в подготовке крупных реформ. Так Франко противодействовал советским требованиям предпринять меры против него. Поверхностность реформ лукаво объясняли необходимостью сохранить стабильность в стране и избежать новой гражданской войны. Асенсио и Лекерика говорили Армуру, что «русские, лелея планы господства в Европе, попытаются использовать не столь уж малочисленные элементы в Испании, которые расположены к ним, чтобы вызвать взрыв насилия»[2391].

Как из страха перед будущим, так и из идеологической солидарности режим Франко в целом продолжал, вопреки всему, надеяться, что поражение Гитлера может быть предотвращено. Последний германский гарнизон на юге Франции получал через испанские порты на берегу Бискайского залива продовольствие и амуницию, а это требовало официального разрешения на весьма высоком уровне[2392]. Когда Союзные силы увидели леденящие душу лагеря массового уничтожения – британцы в Бельзене, американцы в Бухенвальде и русские в Аушвице, – нацистским официальным лицам начали выдавать испанские удостоверения личности[2393]. Франкистская печать пыталась представить ужасы массового уничтожения как неизбежное следствие войны[2394]. Когда Берлин пал, пресса воздала дань восхищения вдохновляющему присутствию Гитлера при обороне города и выдающимся боевым достоинствам вермахта. «Информасьонес» заявила, что фюрер, пожертвовав собой ради Европы, не применил свое секретное оружие. Победа Союзников объяснялась преимуществами материального превосходства над героизмом. Вслед за невнятным объявлением о том, что в Испании не произойдет внезапных политических перемен, пресса объявила Франко оплотом мира против анархии. Каудильо регулярно появлялся в фалангистской форме, многие видные деятели режима пришли в германское посольство, чтобы выразить соболезнование по случаю смерти фюрера[2395]. Каудильо не разрывал дипотношений с Третьим рейхом до 8 мая – Дня победы в Европе[2396].

Окончание войны в Европе сопровождалось самыми восторженными похвалами в адрес «каудильо мира» – за мудрость и твердость, позволившие ему даровать мир Испании. Как писала газета «Арриба», окончание войны – это «победа Франко». «А-бэ-сэ» опубликовала на первой полосе фотографию каудильо с подписью: «Он, очевидно, избран промыслом Господним. Когда кругом царил мрак, он обладал ясным видением… и отстаивал и защищал нейтралитет Испании»[2397].

Теперь у Франко были развязаны руки и он мог посвятить себя урегулированию отношений с победившими Союзниками. Каудильо вел опасную двойную игру, возможную только при его полном контроле над средствами массовой информации в Испании. Часть игры состояла в том, чтобы окружить себя сторонниками, убедив их в том, что Испания оказалась в кольце международной осады. После окончания войны этой пропагандистской линии предстоит исполнить ведущую роль, но оформляться она начала в период «вольфрамового кризиса». Гражданскую войну теперь изображали образцом победоносного объединения Испании против иностранного вмешательства, а Фалангу, или Движение – как ее все чаще стали называть, – институциональной гарантией единства[2398].

Испанский нейтралитет во Второй мировой войне в течение последующих тридцати лет прославлялся как величайшее достижение Франко. Однако каудильо избежал участия в войне не потому, что обладал политическим мастерством и даром предвидения, а скорее благодаря удачному стечению обстоятельств, за которыми он наблюдал в основном пассивно: после катастрофического вступления в войну Муссолини Гитлер начал с подозрением относиться к еще одному безденежному союзнику; кроме того, фюрер не мог заплатить высокую цену, назначенную каудильо за свое участие в войне; наконец, умелое использование дипломатами Союзников инструмента британских и американских поставок продовольствия и топлива в экономически разрушенную Испанию. При таких обстоятельствах не удивляет, как сказал фон Шторер генералу Краппе в октябре 1941 года, осознание фюрером того, что Испания полезнее для Германии под ширмой нейтралитета, ибо она станет ее единственным окном в британской блокаде[2399]. Нейтралитет Франко прежде всего был обусловлен удручающим экономическим