крепиться изо всех сил. Нужны эффективные полицейские акции, чтобы предотвратить подрывную деятельность, энергичные репрессии, если она материализуется. При этом нечего опасаться критики из-за рубежа: лучше строго покарать раз и навсегда, чем оставить зло неискорененным»[2442].

Давление извне, направленное к тому, чтобы вызвать демократические перемены в Испании, Франко постоянно называл «масонским наступлением». Он уверял членов правительства на заседании 8 сентября, что в Англии пятнадцать миллионов франкмасонов и все они голосовали за лейбористов[2443]. Каудильо оттягивал время, побуждая Мартина Артахо заверять иностранных дипломатов, что «в течение ближайшей пары лет» он передаст власть дону Хуану[2444]. Однако степень «преображения» послевоенного Франко и его истинная роль во внешней политике наглядно проявились в том, что он, не приняв рекомендацию Мартина Артахо, не назначил либерала доктора Грегорио Мараньона послом в Лондон. Каудильо не доверял ему так же, как герцогу де Альбе и всем, кому высокие идеалы были дороже, чем сохранение режима Франко. Вместо Мараньона был назначен франкист Доминго де Барсенас, заслуживший доверие Франко во время Второй мировой войны, когда работал послом в Ватикане. Мартин Артахо предлагал также направить в Вашингтон кого-нибудь из христианских демократов – Хосе Ларраса (Larraz) или Луиса Гарсиа Гихарро, но Франко остановился на кандидатуре Лекерики. Лондон не сразу выдал агреман Барсенасу, а Вашингтон немедленно отверг человека с реноме фашиста[2445].

Даже в таком неблагоприятном внешне- и внутриполитическом контексте меморандум Карреро Бланко предлагал абсолютно оправданную стратегию. Черчилль и Бевин ясно заявили, что Британия никогда не прибегнет к вмешательству в дела Испании. Лондон решился лишь на несколько легких уколов, вряд ли замеченных Франко, о котором один сотрудник британского министерства иностранных дел сказал, что у него «кожа носорога»[2446]. Из трех западных держав Франция проявляла наиболее воинственные антифранкистские настроения, поскольку относилась к каудильо враждебно. Однако и умеренный католик министр иностранных дел Жорж Бидо (Bidault), и председатель совета министров генерал де Голль противились акциям против Франко. Пока Бидо лавировал и тянул время, де Голль направил каудильо секретное послание, сообщив, что будет поддерживать с ним дипломатические отношения вопреки давлению слева[2447].

Летом 1945 года внутренняя оппозиция режиму группировалась вокруг генералов Аранды и Кинделана. Они пытались повлиять на нового военного министра Фиделя Давилу, желая, чтобы он предъявил Франко ультиматум с требованием отказаться от власти. Однако Давила был полностью лоялен каудильо, и их усилия пошли прахом. Со временем Кинделан и Аранда становились все более одинокими. Они устанавливали контакты с членами левой оппозиции и иностранными дипломатами, готовыми выслушать их[2448]. Влияние этих генералов не могло соперничать с массированной пропагандой, развернутой каудильо, который стремился укрепить в народе веру в прочность режима. Двадцать пятого августа 1945 года Франко сместил Кинделана с поста начальника Высшей школы вооруженных сил за крайне роялистскую речь, в которой тот предсказал, что претендент скоро взойдет на престол при полной поддержке армии. По иронии судьбы, Кинделан, один из немногих испанских генералов, предвидевших будущую победу союзников, был замещен Хуаном Вигоном, который до самого последнего дня, как и каудильо, связывал свои надежды с победой Третьего рейха[2449].

То, что Франко так мягко обошелся с Кинделаном, свидетельствовало о его твердой решимости не бросать вызова армии. Республиканцы в эмиграции переживали глубокий раскол и пользовались малой поддержкой в истерзанной Гражданской войной Испании, а продолжающиеся репрессии погрузили их в состояние апатии. Только великие державы и влиятельные лица в среде его собственных сторонников давали Франко основания для беспокойства. Чтобы укрепить доверие армии, он неустанно подчеркивал необходимость военной бдительности для защиты единства Родины, хотя на самом деле это означало лишь защиту его режима. Смещение Кинделана последовало сразу после того, как 15 октября в Высшей школе вооруженных сил Франко выступил с речью, в которой страстно призывал хранить верность режиму[2450].

Отношение Франко к Фаланге было куда более сложным и гибким. Это показали его прежние беседы с Мартином Артахо. Третьего сентября 1945 года Сер-рано Суньер написал каудильо письмо, предлагая использовать передышку, обещанную речью Бевина, для начала процесса роспуска (licenciamiento) Фаланги и обновления политической верхушки путем включения в национальное правительство таких лиц, как Грегорио Мараньон, Хосе Ортега-и-Гассет и Франсеск Камбо. На полях письма рядом с самим предложением Франко написал «Нет», а возле имен – «Ха-ха-ха»[2451]. Перемены он произвел самые поверхностные. На заседании кабинета 7 сентября было принято решение вывести испанские войска из Танжера в ответ на британские требования. Франко вполне реалистично заметил: «Невелика потеря, если этого нельзя защитить». Единственное имперское приобретение времен Второй мировой войны оказалось, таким образом, утерянным. На том же заседании, к большому неудовольствию фалангистских министров, было отменено фашистское приветствие[2452].

Такие косметические меры ничего не изменили в отношениях Франко с Фалангой. Политическая ценность для него Фаланги снова проявилась во время пышного празднования Дня каудильо 1 октября 1945 года – в девятую годовщину прихода Франко к верховной власти. Церемония бросила вызов всему миру, продемонстрировав, какой огромной поддержкой пользуется каудильо у народа и институтов режима. Церковь приняла полномасштабное участие в празднествах. Франко, сопровождаемый министрами, руководством Фаланги и высшим командованием трех родов войск, присутствовал на хоральной мессе с оркестром, которой руководил весьма профранкистски настроенный епископ Мадрида – Алкала Леопольдо Эиґхо-и-Гарай, в церкви Сан Франсиско эль Гранде, ближайшей к кафедральному собору столицы. Затем был торжественно исполнен «Те Деум» под руководством папского нунция монсеньора Чиконьяни. После этого каудильо устроил высоким гостям роскошный прием в тронном зале дворца Паласио Реал. За стенами дворца на улицах, украшенных испанскими флагами, маршировала фалангистская молодежь (frente de Juventudes). Подобные празднества прошли по всей Испании[2453].

Как торжества, так и реакция на письмо Серрано Суньера подтвердили слова, сказанные Франко Мартину Артахо еще весной. Каудильо прикинул плюсы и минусы от сохранения и роспуска Фаланги. Он понимал, что перемены в Фаланге, или Движении (Movimiento), – никак не изменят отношение к нему западных демократий. Во всяком случае, Фаланга была ЕГО движением, и каудильо склонялся к тому, чтобы сохранить существующий в стране механизм, который обеспечивал ему постоянное восхваление. Вследствие же роспуска Фаланги возникло бы две серьезные проблемы. Первая – куда девать сотни тысяч тех, кто кормился в Фаланге с ее расплодившейся бюрократией. Вторая – в какой степени роспуск Фаланги будет способствовать распространению оппозиционных группировок. Напротив, сохранить Фалангу значило оставить неприкосновенным гигантский аппарат, укомплектованный теми, кто знал, что их существование под угрозой, и кому некуда деваться, а это обеспечивало их беззаветную верность