что от него осталось. Центральный пролёт обрушился в первую зиму, когда лёд разорвал опоры. Но крысы проложили путь по обломкам. Переправа работала как конвейер. Серая масса текла в обе стороны.

Ещё пятнадцать градусов.

Дым из провала в асфальте. Чёрный, маслянистый. Что-то горело под землёй. Метро? Коллектор? Или те структуры, которые видела последняя экспедиция?

Как соты. Из грязи и костей.

— Опять считаешь их?

Анна не обернулась. Узнала походку. Сергей Крылов, бывший программист из Газпрома. Пятьдесят пять лет, седина, взгляд человека, который видел слишком много отчётов о потерях.

— Фиксирую закономерности. — Она продолжала записывать. — Задержка растёт. Вчера три минуты. Сегодня больше.

— И что это значит?

— Не знаю. Может, меняют маршруты. Может, источники пищи истощаются. Может...

— Может, готовятся к чему-то, — закончил Сергей.

В его руке глиняная кружка. Пар поднимался в утренний воздух. Не кофе, конечно. Отвар из корней одуванчика и сушёной крапивы. Но горячий. Это уже много.

— Командир забыла позавтракать. Опять.

Сара поднялась на крышу, неся вторую кружку. Консервная банка, ручка из проволоки. Но в ней тоже парило что-то горячее.

— Я не забыла. Я расставила приоритеты.

— По-русски это называется «забыла», — Сара перешла на английский. — Houston, commander forgot how to human again.

Старая шутка. Ещё со станции. Когда Анна погружалась в работу, Сара напоминала ей о базовых потребностях. Есть, спать, дышать.

— Copy that, Houston, — автоматически ответила Анна.

Сергей хмыкнул.

— Вы две как старая женатая пара.

Он присел на край крыши, болтая ногами в пустоте.

— Помню, в первый год вы ещё искали работающие рации. Собирали батарейки по всему городу. Когда последняя сдохла?

— Три с половиной года назад, — ответила Сара. — В детском фонарике с динозавром. Саша из соседнего лагеря плакал целый день.

— А теперь дети даже не знают, что такое электрический свет, — добавила Анна, не отрываясь от телескопа. — Для них огонь — это нормально.

— Может, оно и к лучшему, — Сергей отхлебнул из кружки. — Не будут тосковать по тому, чего не помнят.

Сара села рядом с ним, поставила кружку Анне на парапет.

— Пять лет в одной капсуле хуже любого брака. Я знаю, что она ест ложкой из-под детского питания — единственная нержавейка, которую нашли. А она знает, что я пою китайские песни, когда думаю, что никто не слышит.

— Друг научил? — спросил Сергей.

Короткая пауза.

— Да, — наконец ответила Сара. — Вэй Лин. Пел, когда работал. Говорил, помогает сосредоточиться.

— И что он пел?

— «Мо Ли Хуа». Песню о цветке.

Анна резко повернула телескоп. Что-то привлекло внимание на периферии зрения.

— Вон там. Сектор Д-7. Видите?

Сергей встал, прищурился.

— Дым?

— Не просто дым. Белый. Сигнальный.

Сара схватила бинокль. Морской, с треснувшей линзой.

— Три столба. Это же...

— Разведгруппа, — закончила Анна. — Они подают сигнал возвращения.

— Но они должны были вернуться вчера, — напомнил Сергей.

Анна уже складывала телескоп.

— Именно. Что-то пошло не так.

***

08:00

У ворот лагеря собралась толпа. Двести человек. Все, кто выжил из двадцати тысяч жителей пригорода. Стояли молча, глядя на дорогу.

Разведгруппа появилась из тумана медленно. Восемь ушло. Вернулось пятеро.

Впереди Евгений Селезнёв, начальник разведки. Для своих просто Женя. Сорок лет, борода с проседью, хромота. Нёс на спине кого-то. Маленькое тело, замотанное в брезент.

За ним остальные. Все ранены. Один прижимает тряпку к плечу, другой опирается на самодельный костыль. Механик Ли тащит арбалет — единственный из трёх, с которыми ушли.

Анна вышла навстречу.

— Доклад.

Женя опустил ношу на землю. Из брезента выпала детская рука. Тонкая, с обгрызенными до кости пальцами.

— Михайлов провалился в яму на третий день. Воронина и Петрова... — он запнулся. — Четвёртая ночь. Они пришли ночью. Много. Слишком много.

— Что вы видели?

Селезнёв посмотрел ей в глаза.

— Они строят, командир. Под землёй. Структуры как... как соты. Километры туннелей. И они не хаотичные. Есть план. Система.

Из толпы вышла доктор Васильева. Последний врач на три лагеря. Начала осматривать раненых, цокая языком.

— В медпункт. Быстро. У Ли заражение, нужно чистить рану.

Пока уводили раненых, Женя достал из-за пазухи свёрток. Береста, исписанная углём.

— Мои записи. День за днём. И вот это...

Развернул кусок ткани. Внутри что-то белое, размером с кулак. Анна взяла, повертела в руках. Лёгкое, пористое. Как пемза. Но органическое.

— Что это?

— Нашли в туннелях. Их там тысячи. Они из... — Павел сглотнул. — Из костей, командир. Перемолотых костей и чего-то ещё. Они строят из мёртвых.

Толпа зашумела. Кто-то начал креститься. Ребёнок заплакал.

Анна подняла руку. Тишина.

— Совет старейшин. Через час. Селезнёв, отдохни и приходи. Нужны все детали.

Повернулась к Саре.

— Готовь людей. Возможно, придётся уходить.

— Куда? — спросил кто-то из толпы. — Куда ещё бежать?

Анна посмотрела на север. Там, за горизонтом, был Финский залив. А за ним море. Холодное, но пока чистое.

— На острова. Это наш последний шанс.

***

10:00

Анна шла к школе медленно, давая себе время подготовиться. В руках берестяные записи Жени, в голове калькуляция шансов. Двадцать дней. Двести жизней. Три телеги. Математика выживания не сходилась.

У входа остановилась, прислонилась к стене. Старая кирпичная кладка хранила утреннюю прохладу. Закрыла глаза на секунду, позволяя себе момент слабости. На МКС решения принимались по протоколу. Здесь протокол один — выжить любой ценой.

Командир не имеет права на сомнения, — напомнила себе и толкнула дверь.

Школьный класс превратился в зал совета. Парты сдвинуты, на доске карта мелом. Красные круги, мёртвые зоны. Зелёные, условно безопасные. Зелёных почти не осталось.

За учительским столом старейшины. Пятеро самых уважаемых. Профессор Николаев, семьдесят лет, бывший биолог. Мария Петровна, учительница, спасшая двадцать детей в первую зиму. Отец Михаил, последний священник на сотню километров. И другие.

Селезнёв стоял у доски, показывая на карте.

— Вот здесь мы спустились в метро. Станция «Проспект Просвещения». Эскалатор разрушен, пришлось использовать верёвки.

Он взял красный мел, начал рисовать.

— Платформа превращена в... не знаю, как назвать. Огромная камера, как в улье. Стены покрыты той белой массой, что я показывал. Внутри — ходы. Сотни ходов во все стороны.

— Вы видели их? Крыс? — спросил профессор Николаев.

— Не сразу. Сначала только следы.