Фиона усмехнулась, пряча улыбку за фантомным веером.

— И правильно, дитя. Но знай — ты ей запомнилась… Сколько их было, этих дам, что отверг Арчибальд!

Я опустилась на стул, чувствуя, как из груди постепенно уходит напряжение. Значит, меня все еще могут посчитать за соперницу… А это неплохо поднимает самооценку, хотя и приносит множество проблем. Последнее, что я хочу сейчас, — это играть в игры влюбленных и неуверенных в себе дам, что считают, что мне есть дело до их избранников. Нужно что-то делать с репутацией, пока она меня не потопила…

Развернув сверток из корзины, я обнаружила крошечную баночку из темного стекла и керамическую шкатулку. В первой — ароматное масло, вторая наполовину заполнена мелкой, розоватой пудрой. Я открыла баночку и осторожно вдохнула. Сандаловое. Мягкое, теплое, с едва уловимой горчинкой. Я любила духи, даже когда-то коллекционировала их, но, повзрослев, стала более придирчивой. Теперь я пользовалась одним ароматом, что символизировал только меня и больше никого. Это стало моей визитной карточкой в кофейне — аромат сандала, мускуса и чего-то древесного. Баристы шутили, что я пахну как дорогой коньяк, что привлечет любого мужчину.

— Ну надо же, — пробормотала я. — Леди Роксана знает, что подарить бедной владелице трактира… Или это тонкий намек, что мне надо следить за собой?..

— Думаю, это просто жест, — Фиона попыталась понюхать масло. — Не ищи двойное дно! Зачем делать себе жизнь труднее, чем она есть?

— М-да. В моем мире у меня была косметичка с двадцатью средствами, что я бездумно покупала, но так и не научилась пользоваться, — хмыкнула я, откладывая баночку на стол. — Только тушь, карандаш и подводка. А тут… сандаловое масло и пудра. Все, масло для запаха, а пудра… Ну ничего, найду применение.

Я поднялась наверх и направилась к белью, которое уже заждалось своей очереди. Собрав содержимое сундука и старые простыни с кровати, я вышла на задний двор, где близнецы пытались починить забор, закрывая самые большие дыры досками. Я набрала воды и смешала остатки настоявшегося щелока в ведре. Сложив туда весь ворох одежды, я принялась стирать.

Щелок приятно пахнул мылом и дымом, и я вдруг поймала себя на том, что это ощущение — почти домашнее. Пока я терла ткань, вода становилась все темнее, а руки — краснее, но в голове царила редкая, почти медитативная тишина. Закончив, я выжала белье и повесила сушиться. Не идеально, но если мне повезет — я смогу сегодня поспать на чистых простынях. Нужно раздобыть матрасы и еще одну кровать…

Список рос, а я ничего не успевала. Как попаданки из книг умудряются за неделю поднять хозяйство и стать частью общества? Я пока успела только нажить врагов и убрать первый этаж…

Спохватившись, я сбежала на кухню. Моя волшебная тряпочка, видимо, отдыхала у печи, измазанная в грязи. Я быстро постирала ее в остатках мыльной воды и решительно двинулась на второй этаж.

Стоило мне зайти в комнату, как тряпочка рванула вперед и плавно поднялась в воздух и начала протирать… потолок.

— Ну конечно, — вздохнула я. — Почему бы не начать с самого недоступного места?

Фиона прыснула от смеха.

— Великая сила сама выбирает, с чего начинать. Может, этот потолок хранил чьи-то древние тайны или плохую ауру?..

День тянулся мягко, почти лениво. Впервые за все время в трактире чувствовалось не отчаяние, а покой.

Я занялась обедом — нашла морковь, лук, сушеные травы и сварила легкий суп. Простая еда, но запах оказался волшебным. Я мешала ложкой, чувствуя, как аромат наполняет зал. Пока суп доходил до готовности, я помыла полы на кухне, радуясь, что главное место в доме наконец-то пребывает в чистоте.

Близнецы заглянули на кухню и довольно принюхались.

— Госпожа, а не нальете ли вы своим слугам чашечку этого прекрасного варева? — спросил Энзо, лукаво глядя на меня.

— Конечно, как приведете первых клиентов! — я грозно махнула тряпкой. — Суп еще не готов, возьмите по лепешке и начинайте зазывать гостей!

— Спасибо, о милостивая госпожа! Слышал, Лоренс, тебе стоит начать репетировать вечерние песнопения, чтобы нас накормили!

— Энзо! — шикнул брат, но я уже рассмеялась.

— Ладно, пусть будет так, — сказала я. — Только добавьте, что в качестве ужина — похлебка по рецепту короля….

— А выпивка — из личных запасов архимага, — подмигнул Энзо. — Если играть, то по-крупному!

Я закатила глаза, но на душе стало тепло. Если врать — то по полной.

Когда они ушли по делам, в доме стало тихо.

Руперт, положив руки на живот, дремал у камина, что успели разжечь близнецы, и тихо посапывал. Пламя бросало на его лицо мягкий свет, и в нем что-то было трогательное — как у ребенка, который наконец заснул после долгого дня.

Иногда он что-то бормотал во сне — имена, кусочки фраз, обрывки прошлого. Я не вслушивалась. Пусть говорит. Пусть живет тем, что помнит.

Я тихо накрыла его старым пледом и остановилась у окна. За мутным стеклом вечер уже опускался на Штормфорд, и вдалеке, между домами, пробивались первые огни.

Трактир пах супом, зольным раствором и морем — странное сочетание, но для меня это был запах жизни.

И запах уверенности.

Глава 13. О том, как я заработала пару золотых

К вечеру, когда братья Дювали вернулись с загадочными лицами и заразным воодушевлением, я почти поверила, что мы устроим полный аншлаг в первый рабочий день трактира. Я заплела косу из непослушных волос, что совершенно отбились от рук без привычного кондиционера и масла. А влажность только усугубляла ситуацию, заставив мои локоны закручиваться в непослушные кудряшки.

Но «Контрабандист» выглядел почти как приличное заведение — если прищуриться и не обращать внимания на потрепанный вид. Я в десятый раз протирала столы и расставляла свечи в блестящих подсвечниках. На кухне ждали своей очереди натертые тарелки, столовые приборы и бокалы. Суп оставался горячим, а лепешки лежали у печи, разогреваясь. На барную стойку я поставила кувшин с водой и лилиями, что принес Энзо, вальяжно благодаря «госпожу» за предоставленную работу. После того, как я проветрила помещение, запахи изменились — теперь аромат еды, цветов и чистоты делал из этого места дом.

Руперт ходил по залу маленькими кругами, то поправляя стул, то переставляя свечу, то хмурясь на живые цветы, как будто те были личным оскорблением его