– Неважно. Просто я очень волнуюсь, постоянно нахожусь в своих мыслях, и…

– А находиться в своих мыслях – это как?

Мы сидели у нее в комнате, по стеклу барабанил дождь, превращающий Талминбург и летние сумерки в серый пейзаж, кажущийся застывшим во времени и пространстве. Настолько, что, казалось, ничего не изменится, если я проснусь завтра, послезавтра, через неделю, месяц и через год.

Вот только дело было не в сырости, не в сумерках и не в столице Северной Лазовии. Такой была моя жизнь у Михаила, даже в самые солнечные дни. Единственное, что менялось – это моя Снежана. Снежана, которая росла не по дням, а по часам, я помнила ее первую улыбку, первый смех, первые неуверенные шаги. Первое: «Ма-ма!», каждую бессонную ночь – няням я в то время не доверяла и спала от силы два-три часа в сутки.

Снежана росла, и только она позволяла мне чувствовать себя живой. Ни магия, ни знания, ни даже вся та мощь, которой я обладала и за которую расплачивалась днями бессилия, не позволяли мне снова ощутить ту яркость жизни, которая пульсировала в самом сердце, текла по венам, будоражила и опьяняла сильнее любого хмельного напитка.

Больше в моей жизни ничего не напоминало о той Алине, в жизни которой был Богдан.

Я убрала тарелки (мы как раз закончили ужин) чуть подальше, чтобы случайно их не опрокинуть, пересадила дочь к себе на колени и погладила по волосам.

– Это когда у тебя в голове все время крутится, крутится что-то, и ты никак не можешь это остановить.

– Что, совсем не можешь? – Снежана широко распахнула глаза.

– Совсем.

– Но так же не бывает! Сейчас я думаю про Мирона с Матвеем! – Она крепко зажмурилась, а спустя несколько мгновений открыла глаза. – Вот! Сейчас не думаю! Это же просто, мамочка!

Если бы все было так просто!

– Что ты о них думала, милая?

– Что они совсем не похожи на отца! А еще, что мы с ними сегодня не виделись, и я скучаю.

Анна сегодня забрала детей на весь день к подруге, поэтому Снежана так с ними и не увиделась.

– Поиграешь завтра, Снежинка.

– А ты как находилась в мыслях? То есть… что у тебя там крутилось?

Я улыбнулась.

– Это слишком сложно.

– Мне ты можешь сказать. Я взрослая!

Я не выдержала и улыбнулась еще шире.

– Давай я тебя лучше защекочу, взрослая!

Дочь завизжала и принялась вырываться, хотя я не особо ее и держала. Заливаясь смехом, она брыкалась, как жеребенок, я только чудом не заработала несколько синяков. Зато когда остановилась, Снежана уже не помнила о том, как горячо хотела выяснить, что там происходит в моих мыслях, что там постоянно крутится. Моей малышке совершенно точно не стоило знать, что в последнее время там исключительно ее отец.

Ее настоящий отец.

Глава 12

Алина

Савельев следовал за нами неотступно. Куда мы – туда и он. Предлог был отличный: защищать Снежану, чтобы за нами следить. Как всегда, одним «подарочком» судьба не ограничилась. Анна вечером не вернулась от подруги, из чего я сделала вывод, что у них с Богданом произошла размолвка. Не сбегают женщины просто так к подругам из счастливого брака: уж что-что, а это я понимала.

Поэтому когда дочь спросила, когда у нее получится пообщаться с братьями, я ответила, что не знаю. Потому что, с наибольшей вероятностью, бестиари задержится в гостях, пока Богдан ее не вернет. Или не попросит прощения – за что, я понятия не имела, но мне было не до их сложностей. Со своими бы разобраться. А для начала понять – как.

Сказать, что я сама ни разу не думала о побеге – ото всего этого, от Михаила, от его приказов, от этой жизни, которой никогда себе не просила – значит, солгать. Многие во дворце Верховного считали, что я хорошо устроилась: купаюсь в шелках, сплю на пуховых перинах. Дорвалась девка до того, что другим за всю жизнь не светит.

Я бы все эти перины и шелка с большим удовольствием оставила в прошлом, работала бы, как отец и родные у Семена. Просыпалась с рассветом от пения птиц, зимой – от морозного скрипа снега за окном. Одевала бы Снежану, а потом мы бы вместе с ней шли к реке или быстро-быстро умывались, чтобы не замерзнуть. Занималась бы делами по дому, глядя, как моя дочь играет, и с большим удовольствием не знала бы ничего обо всей этой политике, интригах и о том, каково это – просыпаться на пуховой перине, как в кандалах.

Конечно, перина здесь была ни при чем, я верила в то, что счастливым можно в равной степени быть и в шелках и в простом льняном сарафане. Вот только мне такого не выдали ни в первом, ни во втором случае. Даже с родными связь была полностью потеряна.

Отец, когда узнал, что случилось, что я «теперь с Михаилом» написал мне гневное письмо, а еще что ему за меня стыдно. Сестра с братом так ничего и не ответили, когда я вместе с ответом отцу написала им. А после раскола Лазовии нас отрезало друг от друга окончательно. Семен продал южные земли и перебрался на Север, сейчас он жил с Марией где-то недалеко от Талминбурга. И это было все, что я о них знала. Могла только догадываться, что свободных людей (в том числе и моих родных) они забрали с собой. Возможно, они сейчас где-то совсем рядом. Возможно, даже в Талминбурге.

А я ничего о них не знаю. Столько знаю обо всех прихвостнях Михаила, обо всех, кто ему нужен, а о них ничего.

– Мамочка, а можно как-то узнать, когда Мирон и Матвей вернутся? – Снежана что-то совсем скисла.

Она настолько привыкла играть с братьями, что сейчас не знала, куда себя деть. К хорошему быстро привыкаешь, это правда, я вот в прошлом тоже по глупости поверила, что мы с ее отцом всю жизнь будем вместе.

– Боюсь, что нет, милая.

– А почему они уехали?

– Я же тебе говорила, родная. Их маме нужно было развеяться и отдохнуть, и она забрала их в гости.

– Но я же по ним скучаю. Они что, не знают, что я по ним скучаю? Или они не хотят со мной играть?

Я покачала головой.

– Нет, нет, дело не в этом. Просто все намного сложнее.

– Сложнее – это как?